Глава XXXVIII
в которой передается любопытная речь Дон Кихота о военном деле и науках
Дон Кихот продолжал:
— Покончив со всякими видами бедности студентов, посмотрим теперь, намного ли богаче их солдаты. Не трудно убедиться, что среди всех бедняков нет никого беднее солдата, ибо он существует либо на ничтожное жалованье, которое или вовсе не выплачивается, или выплачивается с опозданием, либо на то, что награбит собственными руками с явной опасностью для своей жизни и совести. Вот почему нищета его нередко бывает столь велика, что один изодранный колет служит ему одновременно и парадным платьем и рубашкой; очень часто, в зимнюю стужу, в открытом поле, в непогоду, согревается он одним своим дыханием, и я считаю доказанным, что дыхание это, исходя из пустого желудка, вопреки законам природы, должно быть не теплым, а холодным. Но не думайте, что с наступлением ночи ему удастся отдохнуть от этих невзгод в приготовленной для него постели. Его вина, если эта постель покажется ему узкой, ибо от него зависит отмерить себе на голой земле сколько угодно места и разлечься на своем ложе, не боясь измять простынь. А когда наступит после всего этого день и час получения высокой степени в своем ремесле, и придет день битвы, — тут наденут ему на голову докторскую шапочку из бинтов и корпии, если шальная пуля прострелила ему висок; а не то останется он увечным, безруким или безногим. Если же этого не случится и милосердное небо убережет и сохранит его живым и здоровым, останется он, наверное, таким же бедняком, как и раньше, а чтобы возвыситься, ему придется ожидать новых стычек, новых сражений и победоносного их окончания; однако такие чудеса случаются редко. Скажите мне, сеньоры, думали ли вы когда-нибудь о том, что на войне награждаются весьма немногие, а погибает множество? Несомненно, вы мне ответите, что тут не может быть и сравнения, что количество погибших неисчислимо, а чтобы пересчитать тех, кто остался в живых и был награжден, достаточно трехзначной цифры. У судейских все это наоборот: гонорарами ли они пробавляются, или приношениями, жить им все же есть на что. Итак, труды солдат тяжелее, а награда меньше. На это, однако, можно возразить, что легче наградить две тысячи судейских, чем тридцать тысяч солдат, ибо первые награждаются должностями, которые естественно могут быть поручены только людям этого звания, а вторые могут быть вознаграждены только из средств того сеньора, которому они служат; но это возражение лишний раз подкрепляет мою мысль. Однако оставим это, ибо из подобного лабиринта нам будет очень трудно выбраться, и вернемся опять к превосходству военного дела над наукой — вопросу и поныне еще не решенному, так как каждая из сторон приводит свои доводы. Сторонники наук приводят, между прочим, тот довод, что без них военное дело не могло бы существовать, ибо и война имеет свои законы и зависит от них, а эти законы относятся к области науки и грамотеев. А сторонники военного дела на это возражают, что самые законы не могли бы существовать, если бы не было искусства войны, ибо только оно защищает государства, оберегает королевства, охраняет города, следит за безопасностью дорог и очищает моря от корсаров, — одним словом, если бы его не было, государства, королевства, монархии, города, пути морские и сухопутные были бы подвержены всем неурядицам и бедствиям, которые влечет за собой война, пока действует ее право и сила. А ведь давно доказано, что то, что дорого стоит, должно цениться и ценится дороже. Достижение выдающегося места в ряду ученых покупается ценою времени, бдений, голода, нищеты, головокружения, несварения желудка и многого другого, сюда относящегося и мною отчасти уже перечисленного. Но для того чтобы в конце концов сделаться хорошим воином, нужно претерпеть все, что претерпевает студент, да еще в такой степени, что и сравнения здесь быть не может, ибо воин на каждом шагу рискует потерять жизнь. Если студента гнетет и преследует страх перед нуждой и бедностью, то что́ это по сравнению со страхом, который охватывает солдата, сидящего в осажденной крепости? Он стоит на часах, охраняя какой-нибудь бастион или равелин, и слышит, что враг ведет подкоп под то самое место, где он находится, — но он ни под каким видом не может уйти и бежать от опасности, угрожающей ему так близко. Единственное, что он может сделать, это доложить о происходящем капитану, с тем, чтобы предотвратить неприятельскую мину контрминой, а потом — продолжать стоять, боясь и ожидая, что вот-вот он взлетит без крыльев под самые облака и низвергнется в пропасть помимо собственной воли. А если и эта опасность не кажется вам значительной, так есть и другие, не только равные ей, но и похуже: среди открытого моря две галеры сцепляются на абордаж, напирают и теснят одна другую так, что солдатам приходится стоять на доске сходней шириной в два фута; прямо на них наведены неприятельские пушки, слуги смерти, грозящие гибелью; жерла их — на расстоянии копья; каждый неосторожный шаг может отправить сражающихся в глубокое лоно Нептуна и, несмотря на все это, побуждаемые чувством чести, они выставляют свою грудь против огнестрельных орудий и устремляются по узкой доске на вражеский корабль. Но вот что особенно достойно удивления, лишь только один упадет туда, откуда не встать ему до скончания века, как другой уже занимает его место; один упадет в волны, подстерегающие его, как врага, — новые и новые заменяют его, и не хватает времени заметить их гибель. Поистине, большего мужества и отваги не найти вам среди всех ужасов войны! Счастливы были те благословенные времена, когда не было еще этой устрашающей ярости дьявольских огнестрельных орудий, и я твердо верю, что тот, кто их выдумал, расплачивается сейчас в аду за свое сатанинское изобретение, ибо благодаря ему рука подлого труса ныне может лишить жизни доблестного кабальеро. Смелость и отвага воспламеняют и вдохновляют храброе сердце бойца — и вдруг, неведомо как и неведомо откуда, шальная пуля пресекает и мысли и жизнь того, кто достоин был бы наслаждаться ею долгие века; а стрелявший, может быть, удрал, сам испугавшись сильной вспышки выстрела этой проклятой машины. Поэтому, приняв все это в соображение, я почти раскаиваюсь в душе, что избрал ремесло странствующего рыцаря в тот отвратительный век, в который мы сейчас живем, ибо, хотя никакая опасность меня не устрашает, все же меня несколько смущает мысль, что порох и свинец могут лишить меня возможности прославиться по всему лицу земли мощью моей руки и клинком моего меча. Но да исполнится воля неба, а я, если суждено мне привести в исполнение свои замыслы, стану еще более знаменитым, ибо преодолею опасности бо́льшие, чем какие преодолевали странствующие рыцари минувших времен.
Эту длинную речь произнес Дон Кихот в то время, как остальные ужинали: он забыл о еде и не проглотил ни куска, хотя Санчо неоднократно уговаривал его поесть, уверяя, что он и потом успеет сказать все, что ему захочется. А слушавшим его опять стало жалко, что человек, который на вид так разумен и красноречив в своих словах, безнадежно сходит с ума, как только дело коснется его кромешного, беспросветного рыцарства. Священник сказал Дон Кихоту, что во всех своих доводах в пользу военного дела он совершенно прав и что сам он — человек ученый и со степенью — придерживается того же мнения. Кончился ужин, убрали со стола, и, пока хозяйка с дочкой и Мариторнес приводили в порядок каморку Дон Кихота Ламанчского, так как было решено, что на ночь в ней поместятся одни дамы, дон Фернандо попросил пленника рассказать им историю своей жизни, ибо уже одно его появление в обществе Зораиды позволяло надеяться, что история его окажется необыкновенной и занимательной. На это пленник ответил, что он очень охотно исполнит их просьбу, но только боится, что рассказ его доставит слушателям меньше удовольствия, чем бы ему хотелось; но все же, подчиняясь их желанию, он согласен рассказать. Священник и все остальные поблагодарили пленника и еще раз попросили его об этом, а он, видя, что столько людей его упрашивает, сказал:
— Излишни просьбы, когда приказания достаточно. Так слушайте же, господа: вы услышите правдивую историю, и, сдается мне, ни одна сочиненная повесть, как бы искусно и старательно она ни была придумана, не сравнится с ней.
После этих слов его все уселись, и воцарилась глубокая тишина; а он, видя, что все безмолвствуют и приготовились его слушать, спокойным и приятным голосом так начал свой рассказ.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.