Глава XXXVII
в которой продолжается история инфанты Микомиконы вместе с другими забавными приключениями
Санчо слушал все эти речи и сокрушался душой, видя, как исчезают и разлетаются прахом его надежды на получение титула: прелестная принцесса Микомикона превратилась в Доротею, великан в дона Фернандо, а тем временем господин его спит крепким сном и не подозревает даже о случившемся. Доротея никак не могла поверить, что это счастье ей не приснилось; так же думал и Карденио, да и Люсинде представлялось это не иначе. Дон Фернандо благодарил небо за посланную ему милость и за то, что он наконец выбрался из запутанного лабиринта, где рисковал погубить и свою душу и свое доброе имя. Одним словом, все находившиеся на постоялом дворе радовались и веселились, что эти сложные и безнадежные обстоятельства так счастливо разрешились. Священник, как человек разумный, старался все уладить и поздравлял каждого с достигнутой удачей. Но больше всех ликовала и радовалась хозяйка постоялого двора, потому что Карденио и священник пообещали ей возместить с процентами все убытки, которые она потерпела из-за Дон Кихота. Один Санчо, как уж было сказано выше, скорбел, печалился и грустил. С унылым видом вошел он в комнату своего господина, который тем временем проснулся, и сказал:
— Ну, теперь, ваша милость, сеньор Печальный Образ, вы можете спать, сколько вам заблагорассудится, и нечего уж вам заботиться о том, чтобы сразить великана и возвратить принцессе ее королевство: это дело слажено и кончено.
— И я так думаю, — ответил Дон Кихот, — ибо у меня был с великаном такой жестокий и страшный бой, какого, должно быть, не будет у меня ни с кем в жизни. Я нанес ему удар, — раз! — голова с плеч долой, и кровь полилась рекой, как вода.
— Скажите лучше, как красное вино, — ответил Санчо, — ибо осмеливаюсь доложить вашей милости, коли ей это неизвестно, что убитый великан был всего-навсего проткнутым мехом, кровь — шестью арробами красного вина, помещавшимися в его брюхе, а отрубленная голова... чёртова матушка, и забери мою душу сатана!
— Что говоришь ты, безумец? — вскричал Дон Кихот. — В своем ли ты уме?
— Лучше поднимитесь, ваша милость, да посмотрите, каких вы дел наделали и сколько вам придется заплатить. Тогда вы увидите, что королева превратилась в обыкновенную даму по имени Доротея и что случилось много такого, что вас, наверное, удивит.
— Ничто не способно меня удивить, — ответил Дон Кихот, — ибо еще в прошлый раз, когда мы здесь останавливались, я тебе сказал — ты, наверное, помнишь, — что все в этом доме подвержено волшебству. Не удивительно, что и теперь дело обстоит не иначе.
— Всему бы этому я поверил, — возразил Санчо, — если бы и одеяло, на котором меня подкидывали, было заколдованным. Да нет, оно-то было настоящим, самым взаправдашним. И я понимаю, что тот самый хозяин, что и теперь тут, держал его с одного краю и подбрасывал меня изо всех сил в воздух, да еще с шуточками и прибауточками. Хоть человек я неученый и грешный, но полагаю, что раз я их всех в лицо признал, то значит никакого тут волшебства не было, а была просто здоровая трепка и великая неприятность.
— Ну, даст Бог, все устроится, — сказал Дон Кихот, — а теперь подай мне одеться: я хочу пойти посмотреть на все эти происшествия и превращения, о которых ты рассказываешь.
Санчо подал ему платье, а пока Дон Кихот одевался, священник рассказал дону Фернандо и остальным присутствующим о безумии рыцаря и о той хитрости, к которой пришлось им прибегнуть, чтобы выманить его с «Пенья Побре», куда он удалился из-за воображаемой суровости своей дамы. Также он рассказал им почти обо всех приключениях, о которых ему сообщил Санчо, и все немало удивлялись и смеялись, так как нашли (как и всякий бы нашел на их месте), что это — самый странный вид помешательства, какой когда-либо постигал расстроенный ум. Затем священник заявил, что раз счастливый исход дела не позволяет сеньоре Доротее продолжать играть свою роль, то необходимо изобрести и выдумать другой способ доставить Дон Кихота домой. Карденио предложил продолжать игру, говоря, что Люсинда отлично заменит Доротею и доиграет ее роль.
— Нет, — сказал дон Фернандо, — в этом нет надобности. Я хотел бы, чтобы Доротея продолжала изображать королеву, и если только родина этого доброго кабальеро не очень далеко отсюда, я буду рад содействовать его исцелению.
— До нее не более двух дней пути, — сказал священник.
— Если б даже было и больше, — ответил дон Фернандо, — я с удовольствием проделаю эту дорогу ради такого доброго дела.
В эту минуту появился Дон Кихот в своем полном убранстве, с прогнутым шлемом Мамбрина на голове и щитом в руке, опираясь на свою жердь, или копьецо. Дон Фернандо и все остальные были поражены его странной наружностью: сухим и желтым лицом длиной с пол-аршина, сборным вооружением и видом, полным достоинства; все смолкли и ждали, что он скажет, а он, торжественно и спокойно обратив свои взоры на прекрасную Доротею, сказал:
— Мой оруженосец, прекрасная сеньора, доложил мне, что ваше величие погибло и ваша личность исчезла, ибо из королевы и знатной сеньоры, которой вы были раньше, ныне вы стали простой девицей. Если произошло это по воле короля-чернокнижника, вашего отца, опасавшегося, что я не окажу вам достаточной и нужной помощи, то знайте, что он в своей науке и до середины не дошел и мало смыслит в рыцарских историях. Если бы он читал и изучал их так внимательно и долго, как изучал и читал их я, он бы нашел в них на каждом шагу примеры того, как другие рыцари, менее меня знаменитые, совершали подвиги гораздо более трудные. Не великое дело — убить какого-то великанишку, как бы дерзок он ни был. Всего несколько часов тому назад я встретился с ним, и... но я предпочитаю умолкнуть, чтобы не сказали, что я лгу. Но время, от которого ни одно наше дело не остается скрытым, откроет вам все, когда вы меньше всего будете этого ждать.
— Встретились вы с двумя мехами, а не с великаном, — вмешался тут хозяин.
Но дон Фернандо велел ему замолчать и никоим образом не прерывать речей Дон Кихота; а тот продолжал:
— В конце концов, вот что я скажу, о высокородная и развенчанная сеньора: если по причине, о которой я упомянул, ваш отец произвел с вами эту метаморфозу, то не верьте ей; ибо нет на свете таких опасностей, через которые мой меч не проложил бы дороги; и, низложив голову вашего врага на землю, я на вашу главу в скором времени возложу корону вашей земли.
Дон Кихот замолчал, ожидая ответа принцессы; а та, зная, что дон Фернандо решил продолжать обман, чтобы водворить Дон Кихота восвояси, с большой серьезностью и остротой ответила:
— Кто бы вам ни сказал, доблестный Рыцарь Печального Образа, что я изменила и потеряла свой прежний сан, он сказал вам ложь, ибо и сегодня я та же, что была вчера. Правда, некоторые благоприятные события изменили немного мое положение и сделали его лучшим, чем я могла надеяться, однако из-за этого я не перестала быть той, кем была раньше, и не оставила неразлучной со мною мысли воспользоваться мощью вашей могучей и непобедимой руки. Итак, мой сеньор, благоволите возвратить честь тому, кто дал мне жизнь, и поверьте, что он человек мудрый и разумный, так как с помощью своей науки нашел он столь легкий и правильный путь к прекращению моих бедствий. Ибо я уверена, что без вас, сеньор, я никогда бы не достигла того счастья, которым ныне обладаю. И правдивость моих слов может засвидетельствовать большинство добрых сеньоров, здесь стоящих. Нам остается только двинуться завтра в путь, ибо сегодня мы уж не успеем сделать большого переезда. Что же касается счастливого завершения дела, на которое я надеюсь, я в этом полагаюсь на Бога и на ваше мужественное сердце.
Так сказала разумная Доротея; выслушав ее, Дон Кихот в большой досаде обратился к Санчо и сказал:
— Знай, голубчик Санчо, что такого негодяя, как ты, не сыщешь во всей Испании. Скажи, вор, прощелыга, не ты ли мне только что говорил, что принцесса превратилась в девицу по имени Доротея, что отрубленная мною голова великана — чертова матушка, и нес прочую чепуху, от которой я пришел в смущение, какого никогда еще не испытывал во все дни моей жизни? Клянусь господом Бо... (тут он поднял глаза к небу и стиснул зубы), что я тебя сейчас искрошу в куски, для острастки всех лживых оруженосцев, какие только будут у странствующих рыцарей.
— Успокойтесь, ваша милость, сеньор мой, — отвечал Санчо, — очень может быть, что я что-нибудь спутал насчет превращения сеньоры принцессы Микомиконы. А что касается головы великана, вернее продырявленных мехов, и того, что кровь была красным вином, то клянусь Богом, что я не ошибаюсь, ибо проткнутые меха еще до сих пор валяются у изголовья постели вашей милости, а красного вина натекло на пол целое озеро. А не верите, так погодите до тех пор, пока это не хлопнет вас по карману: увидите, какой счет вам представит за убытки его милость, сеньор хозяин. А в остальном, ежели сеньора королева осталась той же, что и была, так я этому сердечно рад: значит, и мне, как и любому человеку на свете, моя доля достанется.
— Вот что я тебе скажу, Санчо, — ответил Дон Кихот, — прости меня, но ты болван, и довольно.
— Довольно, — повторил дон Фернандо — и не будем больше об этом говорить. И раз сеньора принцесса решила, что мы тронемся в путь завтра, так как сегодня уже поздно, то пусть так оно и будет. Всю ночь до рассвета мы проведем в приятной беседе, а завтра все проводим сеньора Дон Кихота, ибо нам хочется быть свидетелями отважных и неслыханных подвигов, которые собирается он совершить, затеяв это великое предприятие.
— Это мне надлежит служить вам и сопровождать вас, — ответил Дон Кихот. — Я глубоко вам признателен за милость, вами мне оказанную, и за ваше высокое обо мне мнение, которое я постараюсь оправдать, хотя бы мне это стоило жизни или даже большего, если только это возможно.
Еще множеством любезностей и предложений услуг обменялись Дон Кихот и дон Фернандо; но конец всему этому положило появление на постоялом дворе одного путешественника, по одежде которого было видно, что он христианин, недавно прибывший из страны мавров. На нем было полукафтанье из голубого сукна, без воротника, с рукавами до локтей и короткими фалдами, берет и полотняные штаны того же цвета; на ногах — желтоватые башмаки, через плечо перевязь, а на ней кривая мавританская сабля. За ним на осле ехала женщина, одетая по-мавритански; лицо ее было закрыто чадрой, голову, повязанную покрывалом, украшала парчевая шапочка; длинная альмалафа ее спускалась до самых пят. Мужчина был рослый и приятный на вид, лет около сорока, смуглый лицом, с длинными усами и изящной бородкой: одним словом, было ясно, что, будь он хорошо одет, все бы сочли его благородным и знатным сеньором. Войдя, он потребовал отвести ему комнату, и, когда ему заявили, что свободной комнаты нет, он, казалось, очень огорчился; и затем, подойдя к своей спутнице, которая по виду была мавританкой, подхватил ее на руки и снял с осла. Люсинда, Доротея, хозяйка, ее дочка и Мариторнес, заинтересованные особенным и еще никогда ими не виданным нарядом, окружили незнакомку; а Доротея, как всегда приветливая, любезная и обходительная, видя, что дама и ее спутник опечалены тем, что им негде остановиться, сказала:
— Не обращайте внимания, сеньора, на недостаток удобств: на постоялых дворах их обычно мало; однако если вы соблаговолите поместиться с нами, — прибавила она, указывая на Люсинду, — то поверьте, что за все ваше путешествие вы вряд ли где-нибудь встретите более радушный прием.
Женщина с чадрой ничего на это не ответила, а только встала и, скрестив руки на груди, нагнула голову и поклонилась в пояс, желая этим показать, что она благодарит за предложение. Из этого молчания они заключили, что она, несомненно, мавританка и не умеет говорить по-христиански. В эту минуту подошел пленник, который до тех пор был занят другими делами, и увидя, что все окружили его спутницу, а она на все слова отвечает молчанием, сказал:
— Прекрасные дамы, эта девушка с трудом понимает наш язык и говорит только на языке своей родины; вот почему она, должно быть, не отвечала и не отвечает на то, о чем вы ее спрашивали.
— Мы ее ни о чем не спрашивали, — сказала Люсинда, — а просто предлагали ей провести ночь в нашем обществе, в комнате, где мы устроились; мы предоставим ей все удобства, которыми располагаем, ибо доброе желание побуждает нас услужить иностранцам, терпящим нужду, и особенно женщине.
— За себя и за нее, моя сеньора, я целую вам руки и ценю высоко, как она этого заслуживает, оказываемую нам милость; исходя от такой особы, какой вы мне представляетесь, и в таких крайних обстоятельствах милость ваша особенно велика.
— Скажите мне, сеньор, — спросила Доротея, — эта сеньора христианка или мусульманка? Ибо ее молчание и наряд заставляют нас думать о ней то, что нам не по сердцу.
— Одеждой и телом она мусульманка, но душой, — пламенная христианка, ибо она охвачена желанием стать таковой.
— Значит, она еще не крещена? — спросила Люсинда.
— У нас не было на это времени, — ответил пленник. — С тех пор как она покинула свою родную землю, Алжир, она ни разу не подвергалась такой смертельной опасности, которая побудила бы нас совершить крещение до того, как она достаточно ознакомится со всеми обрядами, которым учит нас наша святая мать церковь. Но Господь поможет ей в скором времени принять крещение с пышностью, подобающей ее положению; ибо она знатнее, чем можно заключить по ее и моему платью.
Эти слова возбудили во всех присутствующих сильное желание узнать, кто такие пленник и мавританка; но в эту минуту никто не решился его расспрашивать, ибо видели, что он больше нуждается в отдыхе, чем в рассказах о своей жизни. Доротея взяла незнакомку за руку, усадила ее рядом с собой и попросила снять покрывало. Та взглянула на пленника, как бы спрашивая его, что они говорят и что ей следует делать. Он сказал ей на арабском языке, что они просят ее снять покрывало и что она должна это исполнить. Тогда она его откинула, и все увидели такое прекрасное лицо, что Доротее она показалась красивее Люсинды, Люсинде — более красивой, чем Доротея, а все окружающие заявили, что если кто может сравниться с обеими красотой, то только мавританка; некоторые даже нашли, что в известных отношениях она их превосходит. И так как красота обладает силой и даром вносить мир в сердца и влиять на волю, то все сразу загорелись усердием услужить и угодить прекрасной мавританке. Дон Фернандо спросил у пленника, как ее зовут; тот ответил: Лела Зораида. Мавританка, услыхав свое имя и поняв, о чем они спрашивали христианина, поспешно, с беспокойством и живостью воскликнула:
— Нет, не Зораида, Мария, Мария! — желая этим объяснить, что зовут ее не Зораида, а Мария.
Эти слова, произнесенные с большой страстностью, растрогали до слез многих из присутствующих; особенно растроганы были женщины, которые по природе своей нежны и сострадательны. Люсинда с большой любовью обняла ее и сказала:
— Да, да, Мария, Мария.
А мавританка ответила:
— Да, да, Мария, Зораида — маканши (что значит — нет).
Между тем наступил вечер, и хозяин гостиницы по приказанию спутников дона Фернандо позаботился и постарался приготовить ужин как можно лучше. И, когда подошло время, все уселись за длинный, вроде трапезного, стол, так как ни круглого стола, ни квадратного в гостинице не оказалось, — и на главное, почетное место усадили Дон Кихота, хотя тот и отказывался. Дон Кихот выразил желание, чтобы сеньора Микомикона села рядом с ним, как со своим покровителем. Далее поместились Люсинда и Зораида, против них дон Фернандо и Карденио, затем пленник и остальные кавалеры, а рядом с дамами — священник и цирюльник. Так они ужинали с большой приятностью, которая еще увеличилась, когда общество увидело, что Дон Кихот перестал есть и, осененный таким же обильным вдохновением, как за ужином у козопасов, заговорил:
— Поистине, — начал он, — если хорошенько рассудить, мои сеньоры, великие и неслыханные вещи приходится видеть тем, кто посвящен в орден странствующего рыцарства. Представьте себе, что кто-нибудь из живущих на свете въедет в ворота этого замка и увидит нас сидящими, как сейчас, — неужели он догадается и поверит, что мы те самые, кто мы есть на самом деле? Кто скажет, что эта сеньора, сидящая со мной рядом, — всем нам известная великая королева, и что я — тот Рыцарь Печального Образа, имя которого восхваляется славой? Да, теперь уже невозможно сомневаться, что искусство и ремесло рыцаря превосходят все искусства и все ремесла, придуманные людьми, и заслуживают особенного уважения, как сопряженные с наибольшими опасностями. Да скроются с глаз моих люди, утверждающие, что науки выше военного дела, ибо я отвечу им, кто бы они ни были, что они не знают, что говорят. Ибо довод, который они обычно приводят и на котором особенно настаивают, состоит в том, что духовный труд возвышеннее телесного, а в военном деле участвует одно только тело, как будто дело это, подобно работе поденщиков, ничего другого, кроме силы, не требует; как будто в то, что мы, воины, называем военным искусством, не входят также отважные деяния, для исполнения которых необходимы большие способности; и как будто ум воина, на чьей ответственности находится армия или защита осажденного города, работает меньше, чем его тело. Если это не так, то скажите мне, помогут ли вам телесные силы, чтобы понять и предугадать намерения неприятеля, его планы, военные хитрости и подвохи и предотвратить грозящие вам опасности? А ведь все это — дело ума, и тело не принимает в нем никакого участия. Но раз доказано, что военное дело нуждается в духе столько же, как и науки, то посмотрим теперь, чей ум — грамотея или военного — трудится больше. Об этом мы можем судить по тому, к какой цели и задаче каждый из них стремится, — ибо то стремление должно почитаться более важным, которое направлено к более благородной цели. Цель и задача наук (я, конечно, не говорю о науках богословских, назначение которых — возносить наши души к небу, ибо с этой беспредельной конечной целью ничто не идет в сравнение; нет, я говорю о науках мирских), итак, цель их — утвердить справедливость в распределении благ, отдать каждому то, что ему принадлежит, и стараться и заботиться, чтобы исполнялись добрые законы. Цель, несомненно, благородная, высокая и достойная великих похвал; но все же цель, к которой стремится военное дело, заслуживает похвал еще больших, ибо цель эта — мир, а в нем — высшее благо, которого люди желают в этой жизни. Вот почему первой благой вестью, дошедшей до света и до людей, было благовестие ангелов в ту ночь, которая для нас всех стала днем; они пели над землей: «слава в вышних Богу, и на земле мир, и в человецех благоволение». И приветствие, которое лучший Учитель земной и небесный учил своих возлюбленных учеников говорить, входя в какой-нибудь дом, это — «мир дому сему». И еще не раз говорил Он им: «мир Мой даю вам, мир оставляю вам, мир будет у вас». Воистину драгоценность это и дар, данный и оставленный его рукой, драгоценность, без которой не может быть блага ни на земле, ни на небе. Этот мир и есть истинная цель войны, а если войны, то, значит, и воинов. Итак, допустив ту истину, что мир есть цель войны и что, следовательно, она возвышается над целью науки, перейдем теперь к телесным тяготам ученого и воина и посмотрим, чьи будут тяжелее.
В таком роде и в таких прекрасных выражениях продолжал свою речь Дон Кихот, и никто из слушавших его не сказал бы в ту минуту, что он сумасшедший; напротив, большинство его слушателей, кабальеро, которым военное дело было близко, внимали ему с большим удовольствием. А он продолжал:
— Итак, я говорю, что тяготы студента суть следующие: прежде всего бедность (я не хочу сказать, что все они бедны, но я нарочно беру самый крайний случай); а сказав, что они терпят бедность, я, кажется, могу больше не распространяться о их бедствиях, ибо кто беден, тот ничем хорошим не владеет. Терпят они бедность во всех ее видах: то голод, то холод, то наготу, то все это вместе; и все же, несмотря на бедность, они питаются, хоть и немного позже обыкновенного, хоть и крохами со стола богачей; и среди студентов считается это величайшей нуждой и называется «ходить по суп». И все же находится для них у добрых людей какая-нибудь жаровня или печь, которая хоть и не совсем согревает их, но все же умеряет стужу: к тому же, по ночам они спят под кровом. Я не стану говорить о других мелочах: всем известно, что рубашек у них мало, обуви тоже не Бог весть сколько, что одежда у них бывает не всегда, а если и есть, то сношенная до последней нитки, и что когда счастливая судьба посылает им угощение, они набрасываются на него с великой жадностью. По этой, только что мной описанной, дороге, крутой и трудной, в одном месте спотыкаясь, в другом падая, в третьем поднимаясь, чтобы затем снова упасть, — доходят они до желанной ученой степени. А перейдя через все эти зыбучие пески, через все эти Сциллы и Харибды, многие из них на крыльях благосклонной Фортуны достигают высоких постов, откуда они руководят и управляют миром; и тогда недоедание их сменяется сытостью, холод — приятной прохладой, нагота — пышным платьем, и возлежат они уже не на рогоже, а на голландском полотне и дамасском шелке: такая награда по справедливости дается их добродетели. Но сопоставьте и сравните их тяготы с тяготами воинскими, и окажутся они значительно меньшими, как это я вам сейчас покажу.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.