Глава XXXVI
в которой рассказывается о других редкостных событиях, случившихся на постоялом дворе
В это время хозяин, стоявший у ворот постоялого двора, сказал:
— Вон едет целая компания гостей; если бы они остановились у нас, была бы нам пожива.
— Что это за люди? — спросил Карденио.
— Четверо мужчин верхом на лошадях в легкой сбруе, с копьями и маленькими щитами, и все в черных дорожных масках, а с ними женщина, в дамском седле, одетая в белое, и тоже в маске, а позади двое слуг.
— Они уже близко? — спросил священник.
— Так близко, — ответил хозяин, — что сейчас подъедут.
Услышав это, Доротея закрыла себе лицо, а Карденио ушел в комнату Дон Кихота; и едва успели они это сделать, как путешественники, о которых говорил хозяин, остановились у постоялого двора. Четыре стройных и изящных всадника, спешившись, помогли своей спутнице сойти с лошади, и один из них, подхватив ее на руки, усадил в кресло, стоявшее у двери той комнаты, куда скрылся Карденио. За все это время ни кавалеры, ни дама не произнесли ни слова, и не сняли масок; только, садясь в кресло, незнакомка глубоко вздохнула и опустила руки, как будто была больна и обессилена. Слуги, прибывшие пешком, отвели лошадей в конюшню.
Увидев это, священник полюбопытствовал узнать, кто эти замаскированные и безмолвные люди; он пошел вслед за слугами и спросил одного из них о том, что ему хотелось знать. Тот ответил:
— По чести, сеньор, не могу вам сказать, что это за господа; одно только знаю, что господа, видно, очень важные, особенно тот, что подхватил даму, которую вы видели. Сужу об этом по тому, что все остальные оказывают ему почет, и все, что ни делается, — все по его распоряжению и приказу.
— А кто же эта дама? — спросил священник.
— И этого не сумею сказать, — отвечал слуга, — потому что за всю дорогу я и лица ее не видел; только слышал много раз, как она вздыхала и стонала так, что, казалось, вот-вот отдаст Богу душу. Да и не удивительно, что мы ничего больше не знаем, потому что мы с товарищем сопровождаем их всего только два дня; повстречали они нас по дороге и стали упрашивать и уговаривать проводить их до Андалуси́и, да и заплатить обещали хорошо.
— И вы не слышали, как зовут кого-нибудь из них? — спросил священник.
— Ей-Богу, не слыхали, — ответил слуга; едут они в таком молчании, что просто удивительно; только и слышно, как вздыхает и рыдает бедная сеньора, так что жалость берет. Сдается нам, что, видно, увозят ее насильно; и если можно судить по ее платью, то она или монахиня, или собирается в монастырь. Последнее более вероятно: и, должно быть, не по своей воле постригается, — оттого и кажется такой печальной.
— Все может быть, — сказал священник и, оставив их, вернулся к Доротее.
Та же слышала вздохи дамы в маске и, побуждаемая естественным состраданием, подошла к незнакомке и сказала:
— Какое у вас горе, сеньора? Подумайте, не могла ли бы его исцелить другая женщина, опытная и много испытавшая? Я от всего сердца предлагаю свои услуги.
Опечаленная дама не отвечала на эти слова: и хотя Доротея предложила ей свою помощь еще настоятельнее, та продолжала хранить молчание, пока не вернулся кавалер в маске, тот самый, которому, по словам слуги, все подчинялись, и не сказал Доротее:
— Не утруждайте себя, сеньора, и не предлагайте ничего этой женщине, ибо такой уж у нее обычай: что бы для нее ни сделали, она вас не поблагодарит; не добивайтесь же ее ответа, если не желаете услышать ложь.
— Я никогда не лгала, — сказала тут дама, доселе хранившая молчание, — напротив, именно потому, что я была правдива и не знала лживых ухищрений, попала я теперь в такую беду. Я требую, чтоб вы сами были тому свидетелем, ибо моя чистая правда сделала вас обманщиком и лжецом.
Карденио ясно и отчетливо услышал эти слова, так как находился рядом, в комнате Дон Кихота, и одна только дверь отделяла его от говорившей; услышав их, он громким голосом закричал:
— Господи помилуй! Что я слышу? Чей голос долетел до моих ушей?
Пораженная этими словами, незнакомка повернула голову и, не видя, кто говорит, встала и хотела было открыть дверь, но кавалер, заметив это, удержал ее за руку и не позволил сделать ни шага. В смятении и поспешности она уронила шелковую ткань, прикрывавшую ее лицо, и все увидели ее несравненную красоту, ее дивное лицо, испуганное и бледное; глаза ее перебегали с предмета на предмет с такой быстротой, что, казалось, она потеряла рассудок. Не понимая причины такого странного поведения, Доротея и все присутствующие почувствовали к ней глубокую жалость. Кавалер крепко держал ее за плечи и был так озабочен тем, чтобы она не вырвалась, что не успел придержать спадавшую с его лица маску, которая, наконец, совсем упала. Тут Доротея, обнимавшая незнакомку, подняла глаза и увидела, что тот, кто держал даму, был ее собственный супруг, дон Фернандо, и не успела она его увидеть, как, исторгнув из глубины души протяжное и горестное «ах!», она упала навзничь без чувств; не подхвати ее на руки стоявший рядом цирюльник, она бы грохнулась на землю. Тотчас же подбежал священник, поднял ее покрывало и брызнул в лицо водой, а когда ей открыли лицо, дон Фернандо (ибо это он держал в своих объятиях незнакомку!) узнал Доротею и замер на месте от изумления. Но все же он продолжал обнимать Люсинду, которая пыталась от него освободиться, так как по голосу она узнала Карденио, как и он узнал ее. Последний услышал также восклицание, которое испустила, падая в обморок, Доротея, и, думая, что это вскрикнула его Люсинда, испуганный выбежал из комнаты, и первый, кого он увидел, был дон Фернандо, обнимавший Люсинду. Дон Фернандо также узнал Карденио, и все трое — Люсинда, Карденио и Доротея — застыли на месте и онемели, как будто не понимая, что с ними происходит.
Все молчали и смотрели друг на друга: Доротея на дона Фернандо, дон Фернандо на Карденио, Карденио на Люсинду, Люсинда на Карденио. Наконец Люсинда первая прервала молчание, обратившись к дону Фернандо с такими словами:
— Оставьте меня, сеньор дон Фернандо, из уважения к вашему собственному достоинству, раз все другие доводы для вас недействительны. Не мешайте плющу обвиться вокруг его стены; ни ваши домогательства, ни угрозы, ни обещания, ни подарки не смогли оторвать меня от моей опоры. Посмотрите, какими необычайными и для нас скрытыми путями небо привело меня к моему истинному супругу. После тысячи дорого вам стоивших попыток вы хорошо знаете, что одна смерть может исторгнуть его из моей памяти. Пусть же это явное разочарование, превратив вашу любовь в ярость и желание в ненависть (поскольку другие чувства для вас недоступны), явится для вас поводом убить меня; расставаясь с жизнью перед лицом моего супруга, я сочту это добрым концом: быть может, смерть моя убедит его в верности, которую я хранила ему до последнего вздоха.
Между тем Доротея очнулась от обморока. Слыша речи Люсинды, она по ним догадалась, кто была говорившая, и, видя, что дон Фернандо не отпускает Люсинду и ничего не отвечает на ее слова, Доротея, собрав все свои силы, встала, бросилась к его ногам, и, проливая ручьи нежных и умилительных слез, заговорила так:
— Если бы, о мой сеньор, то солнце, которое лежит омраченным в твоих объятиях, не ослепляло тебя своими лучами и не лишало тебя зрения, ты бы уже давно заметил у ног своих несчастную Доротею, горе которой не кончится, пока ты этого не захочешь. Я — та скромная поселянка, которую по доброте своей или для собственного удовольствия ты удостоил высокой чести назвать своею; я — та, которая жила счастливо, замкнувшись в пределах пристойности, пока на зов твоих искательств, твоих, казалось, искренних любовных чувств не открыла я дверей своей скромности и не вручила тебе ключи своей свободы, — ты же так отблагодарил меня за этот дар, что пришлось мне скитаться по этим местам и встретиться с тобой при нынешних обстоятельствах. Но все же не думай, прошу тебя, что пришла я сюда с мыслями о своем бесчестии: нет, привела меня горькая дума о том, что ты меня забыл. Ты пожелал, чтобы я была твоей, и пожелал этого так сильно, что теперь, как бы ты ни желал иного, ты никогда не перестанешь быть моим. Подумай, мой сеньор, разве моя несравненная преданность не вознаградит тебя за красоту и знатность той, ради которой ты меня покинул? Ты не можешь принадлежать прекрасной Люсинде, ибо ты — мой, и она не может быть твоей, ибо принадлежит Карденио. Рассуди, не легче ли тебе будет постараться полюбить меня, которая тебя обожает, чем принудить к любви ту, что тебя ненавидит? Я была простодушна — и ты домогался меня, я была чиста — и ты молил меня; тебе известно было мое происхождение, ты знаешь, как покорилась я твоей воле, и у тебя нет ни причины, ни основания жаловаться на то, что тебя обманули. И если все, что я говорю, — правда и если ты кабальеро и христианин, — зачем же прибегаешь ты ко всяким уловкам и медлишь подарить мне в конце то счастье, что ты подарил мне в начале? Если же ты не хочешь, чтобы я была той, что я есть, — твоей истинной и законной супругой, — то позволь мне быть хотя бы твоей рабой: повинуясь тебе, я буду считать себя довольной и счастливой. Не допусти же, чтобы брошенная и покинутая тобой, я стала предметом постыдных толков; мои родители всегда честно служили твоим, как добрые вассалы, и не заслужили горькой старости, какую ты им готовишь. Если ты думаешь, что унизишь свою кровь, смешав ее с моей, то вспомни, что все или почти все знатные роды шли по той же дороге и что не по крови матери определяется благородство происхождения. Более того, подлинное благородство заключается в добродетели, и если ты изменишь ей, отказав мне в моей столь справедливой просьбе, я останусь с бо́льшими правами на благородство, чем те, которыми ты обладаешь. Итак, сеньор, вот что я тебе скажу в заключение: хочешь ты или не хочешь, я — твоя супруга. Мой свидетель — твое слово, которое не будет и не должно быть лживым, если только ты гордишься тем, из-за чего ты меня презираешь; свидетель — твоя подпись, свидетель — небо, которое ты призывал в свидетели правдивости твоих обещаний. Но если всего этого недостаточно, то знай, — к этим свидетелям присоединится безмолвный голос твоей совести, который заглушит шум веселья и, напомнив о правде, которую я тебе высказала, смутит все твои радости и наслаждения.
И еще другие речи говорила опечаленная Доротея с таким чувством и слезами, что даже спутники дона Фернандо и все присутствующие заплакали вместе с ней. Дон Фернандо слушал, не прерывая, пока она не кончила; а потом начала она так вздыхать и рыдать, что нужно было иметь бронзовое сердце, чтобы не растрогаться при виде ее горя. Люсинда смотрела на Доротею, и сострадание к ее печали было в ней столь же велико, как восхищение перед ее умом и красотой. Ей хотелось подойти к Доротее и сказать ей несколько слов в утешение, но дон Фернандо не отпускал ее, продолжая сжимать в своих объятиях. Он долгое время пристально смотрел на Доротею и, наконец, в смущении и замешательстве разомкнул руки и, отпустив Люсинду, сказал:
— Ты победила, прекрасная Доротея, ты победила, ибо ни у кого не хватило бы духу отрицать, что все, что ты говорила, — правда.
Люсинда была почти в обмороке, и когда дон Фернандо выпустил ее из рук, она наверное бы упала, если бы Карденио не подбежал ее поддержать. Не желая, чтобы дон Фернандо его узнал, он стоял за его спиной, неподалеку от Люсинды, но тут, забыв всякий страх и решившись рискнуть всем, он подхватил ее в свои объятия и сказал:
— Если милосердное небо позволяет и разрешает тебе немного передохнуть, о верная, непоколебимая и прекрасная моя госпожа, то где же отдохнешь ты более безмятежно, чем в моих объятиях, в которые я заключал тебя в те времена, когда судьба позволяла мне называть тебя своей.
Услышав эти слова, Люсинда посмотрела на Карденио, которого уже раньше узнала по голосу, и, убедившись глазами, что это действительно он, не считаясь с приличиями, вне себя, обвила его шею руками, прижалась лицом к его лицу и воскликнула:
— О сеньор мой, вы — мой истинный господин, а я — ваша пленница, как бы ни противилась этому враждебная судьба и как бы ни грозили люди моей жизни, которая вся — в вас!
Это было неожиданное зрелище для дона Фернандо и для остальных, и все дивились столь невиданному происшествию. Доротее показалось, что дон Фернандо побледнел в лице и положил руку на рукоять шпаги, словно намереваясь посчитаться с Карденио; не успела она это заметить, как тотчас же с необыкновенной быстротой бросилась к его ногам, обняла и так крепко прижала их к себе, что тот не мог двинуться, и, не переставая проливать слезы, заговорила:
— О мое единственное прибежище, что ты хочешь сделать в эту необыкновенную минуту? У ног твоих лежит твоя супруга, а та, которой ты домогаешься, — в объятиях своего мужа. Подумай, подобает ли тебе, да и возможно ли расстраивать то, что устроило само небо? Не лучше ли будет, если ты поднимешь и возвысишь до себя ту, которая, презрев все препятствия и доказав тебе свою правдивость и верность, смотрит тебе в глаза и обливает любовными слезами лицо и грудь своего истинного супруга? Заклинаю тебя Богом и твоей честью, пусть это гласное разоблачение не усиливает твоего гнева, а, напротив, успокоит его. Хладнокровно и без гнева дозволь этим влюбленным беспрепятственно наслаждаться миром во все дни, что пошлет им милостивое небо; прояви в этом великодушие твоего высокого и благородного сердца, и да увидит свет, что разум имеет над твоей душой власть бо́льшую, чем страсти.
Во время этой речи Доротеи Карденио, прижимая к груди Люсинду, не спускал глаз с дона Фернандо, чтобы при первом же его угрожающем движении быть готовым не только защищаться, но и напасть на всякого, кто выступит против него, хоть бы эта борьба стоила ему жизни. Но в эту минуту подбежали друзья дона Фернандо, а с ними священник и цирюльник, которые тоже присутствовали при этой сцене, и все они, не исключая добрейшего Санчо Пансы, обступили дона Фернандо и стали умолять его сжалиться над слезами Доротеи: если правда то, что она говорит, — а они были твердо в этом уверены, — дон Фернандо не может позволить, чтобы справедливые ее надежды были обмануты: они просили его поверить, что не случай, как это могло показаться, а особая воля неба свела их всех в таком месте, где они меньше всего рассчитывали встретиться.
— Поверьте, — прибавил священник, — что одна смерть может разлучить Карденио с Люсиндой, и если один меч поразит их обоих, они умрут счастливые. В непреодолимых обстоятельствах проявляет величайшую мудрость тот, кто, поборов и победив себя, показывает великодушие своего сердца; да будет же ваша воля на то, чтобы эти влюбленные наслаждались счастьем, ниспосланным им свыше. Обратите ваши взоры на Доротею и убедитесь, что трудно или вовсе невозможно найти женщину, которая бы не то что превзошла, но хотя бы сравнилась с ней красотой. Прибавьте к этой красоте ее смирение и безграничную любовь к вам; и прежде всего помните, что, почитая себя кабальеро и христианином, вы не можете не сдержать данного вами слова, а сдержав его, вы исполните свой долг перед Богом и удовлетворите всех рассудительных людей; ибо все знают и понимают, что красота, украшенная добродетелью, какого бы скромного происхождения она ни была, может подняться до любой знатности и сравняться с нею, нисколько не унижая того, кто возвышает и равняет ее с собой. И тот, кто следует властным законам своего влечения, если только в этом не замешан грех, не может быть осужден за то, что им повинуется.
К этим доводам остальные присутствующие прибавили разные другие, и, наконец, великодушное сердце дона Фернандо (недаром в нем текла благородная кровь) смягчилось и склонилось перед правдой, которой он не мог отрицать, если бы и хотел. И, чтобы показать, что он сдался и покорился справедливым увещаниям, дон Фернандо наклонился к Доротее и, обняв ее, сказал:
— Встаньте, моя сеньора, ибо не подобает стоять на коленях у моих ног той, которая владеет моей душой; и если до сих пор я ничем не доказал вам правдивости этих слов, то, быть может, потому, что такова воля неба: чтобы научиться уважать вас по заслугам, я должен был сперва увидеть, с какой верностью вы меня любите. Об одном вас прошу: не упрекайте меня за недоброе и пренебрежительное отношение к вам, ибо та же сила, что побудила меня назвать вас моей, заставила меня попытаться перестать быть вашим. Вы поверите мне, если обернетесь и посмотрите в глаза ныне счастливой Люсинды; в них найдете вы оправдание всех моих заблуждений. Но раз она достигла того, чего хотела, а я нашел в вас исполнение моих желаний, то дай ей Бог прожить в мире и довольстве долгие и счастливые годы со своим Карденио, а я на коленях испрошу у Господа счастья для себя и для моей Доротеи.
И, сказав это, начал он ее обнимать и целовать с таким нежным чувством, что пришлось ему сделать большое усилие, чтобы, как несомненное доказательство любви и раскаянья, не полились у него из глаз слезы. Но Люсинда, Карденио и все, кто присутствовал при этом, не могли удержаться и стали проливать столько слез (одни радуясь за себя, иные за других), что могло показаться, что их постигло большое горе; даже Санчо Панса — и тот плакал, хотя впоследствии он утверждал, что делал это только потому, что Доротея оказалась совсем не королевой Микомиконой, от которой он ждал стольких милостей. Слезы и удивление продолжались еще некоторое время, а затем Карденио и Люсинда опустились на колени перед доном Фернандо и в таких изысканных выражениях благодарили за оказанное им благодеяние, что дон Фернандо не знал, что отвечать; он заставил их встать и обнял с большой вежливостью и любовью.
Потом он попросил Доротею рассказать ему, как очутилась она так далеко от дома. Она вкратце и искусно рассказала то, что уже раньше рассказывала Карденио. Рассказ ее очень понравился дону Фернандо и его спутникам, и они пожалели о его краткости: с такой приятностью рассказала Доротея о своих злоключениях. А когда она кончила, дон Фернандо сообщил, что случилось с ним в городе после того, как он нашел на груди Люсинды письмо, в котором она объявляла, что обвенчана с Карденио и потому не может стать женой другого. Он хотел ее убить и наверное бы это сделал, если бы его не удержали родители Люсинды. Тогда в досаде и гневе он уехал из города, с намерением отомстить, как только представится случай; но на другой день узнал, что Люсинда исчезла из родительского дома и что никто не знает, куда она ушла. Наконец, через несколько месяцев, до него дошла весть, что Люсинда удалилась в монастырь, где предполагала дожить свой век, если ей не будет позволено соединиться с Карденио. Как только дон Фернандо об этом узнал, он взял себе в помощники трех кабальеро и отправился с ними к монастырю. С Люсиндой он не виделся, ибо опасался, как бы, узнав о его прибытии, в монастыре не усилили охраны. И вот, выждав день, когда ворота были открыты, он двоих своих спутников оставил на страже у входа, а сам в сопровождении третьего отправился искать Люсинду. Та стояла в монастырском дворе, разговаривая с монахиней; они схватили ее и, не дав времени опомниться, отвезли в такое место, где можно было запастись всем необходимым для поездки. Все это удалось сделать без всяких помех, так как монастырь находился в поле, далеко от города. Когда Люсинда убедилась, что она во власти дона Фернандо, она тотчас же лишилась чувств, а придя в себя, все время молчала и только вздыхала и плакала. Так в молчании и слезах прибыли они на этот постоялый двор, и кажется ему теперь, что попал он на небо, где преодолеваются и кончаются все земные бедствия.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.