Глава XXXV
в которой рассказывается о жестокой и необыкновенной битве Дон Кихота с мехами красного вина и дается окончание «Повести о Безрассудно-любопытном»
До конца повести оставалось немного страниц, как вдруг из каморки, где спал Дон Кихот, в ужасе выбежал Санчо Панса, крича:
— Сюда, сеньоры, скорей на помощь! Мой господин вступил в жесточайший бой, страшнее которого мои глаза еще не видывали! Клянусь Богом, он нанес такой удар великану, врагу сеньоры принцессы Микомиконы, что отсек ему голову начисто, словно репку!
— Что вы такое говорите, братец? — сказал священник, прерывая чтение. — В своем ли вы уме, Санчо? Как это могло случиться, черт возьми, когда великан находится за две тысячи миль отсюда?
В эту минуту донесся до них из каморки сильный шум и крики Дон Кихота:
— Берегись, вор, разбойник, трус, ты в моих руках, и твой ятаган не поможет тебе!
И казалось, что в то же время он наносил яростные удары в стены. А Санчо сказал:
— Нечего вам стоять и слушать, идите разнимите их или помогите моему господину, хотя, кажется, нужды в этом уже нет, потому что, вне всякого сомнения, великан убит и теперь дает Богу отчет о своей прошлой нечестивой жизни. Я видел, как лилась кровь и как отлетела в сторону его срубленная голова, величиной в мех с вином.
— Убейте меня! — вскричал тут хозяин постоялого двора, — но я уверен, что этот Дон Кихот или дон Дьявол вспорол один из мехов с красным вином, висевших у его изголовья; вино вытекло, а этот молодчик вообразил, что это кровь.
С этими словами он вошел в комнату в сопровождении всех остальных, и они увидели Дон Кихота в самом удивительном наряде. Он был в одной рубашке, и притом такой короткой, что спереди она едва прикрывала его ляжки, а сзади была еще на шесть пальцев короче; его длинные и тощие ноги, покрытые волосами, были порядком грязны; голову его украшал красный и засаленный ночной колпак, принадлежавший хозяину; на левой руке было намотано одеяло, ненавистное Санчо (по хорошо известной ему причине), а в правой он держал обнаженную шпагу, которой наносил удары во все стороны и при этом кричал так, как будто он и вправду сражался с великаном. Но всего забавнее было то, что он проделывал все это с закрытыми глазами: он спал, и ему приснилось, что он бьется с великаном. Воображение его было так занято мыслями о предстоявшем бое, что во сне ему пригрезилось, что он уже приехал в королевство Микомикон и сражается со своим врагом; и он так изрубил меха, принимая их за великана, что вся комната была залита вином. Увидев это, хозяин пришел в ярость и, стиснув кулаки, набросился на Дон Кихота и стал так его колотить, что, если бы не Карденио и священник, война с великаном была бы окончена. Но и потасовка не разбудила бедного рыцаря; пришлось цирюльнику принести из колодца большой котел холодной воды и окатить его с головы до ног; тут только он проснулся, и то не настолько, чтобы заметить, в каком он костюме. Доротея, бросив взгляд на его легкое и короткое одеяние, не решилась присутствовать при битве между ее защитником и врагом. А Санчо шарил всюду, ища голову великана, и, не найдя ее, сказал:
— Я уж знаю, что в этом доме все заколдованное. В прошлый раз, вот на этом самом месте, где я стою, я получил кучу пинков и тумаков, а от кого — не знаю: так я его и не видел. Вот и теперь пропала эта голова, а между тем я собственными глазами видел, как ее отрубили, — даже кровь хлынула фонтаном.
— Какая там кровь, какой фонтан?! Накажи тебя Бог и все его святые, — закричал хозяин, — разве ты не видишь, мошенник, что все эти фонтаны крови — из проткнутых мехов и что здесь можно плавать в красном вине? Чтоб ему на том свете у чертей так плавалось, — ишь, как он их истыкал!
— Ничего не понимаю, — отвечал Санчо, — знаю только, что, коль не отыщу я этой головы, растает мое злополучное графство, как соль в воде.
Санчо наяву был еще хуже, чем его господин во сне: так ему вскружили голову обещания Дон Кихота. Хозяин, взбешенный невозмутимостью слуги и бесчинством его господина, божился, что на этот раз им не удастся, как прежде, уехать, не заплативши: теперь уж им не помогут привилегии рыцарства, — он заставит их рассчитаться даже за заплаты, которые придется наложить на продырявленные меха. Священник держал Дон Кихота за руки, а тот, считая, что подвиг его совершен и что перед ним принцесса Микомикона, опустился перед священником на колени и сказал:
— Отныне, ваше величество, высокородная и знатная сеньора, вы можете жить спокойно, не боясь козней этого подлого существа; а я отныне свободен от взятого на себя обязательства, ибо с помощью великого Бога и милостью той, ради которой я живу и дышу, я исполнил свое обещание.
— Ну, разве я вам не говорил? — вскричал при этом Санчо. — Не пьян же я был, в самом деле! Полюбуйтесь, как мой господин засолил великана! Одним словом, быки в порядке, и графство у меня в кармане.
Как было не смеяться этим бредням обоих, господина и слуги? Все и расхохотались, за исключением хозяина, который всячески препоручал себя сатане. Наконец цирюльнику, Карденио и священнику удалось не без труда уложить Дон Кихота в постель; он заснул, и видно было, что изнурен до крайности. Они оставили его спать, а сами вышли в сени утешать Санчо Пансу, который все еще не мог найти голову великана. Но труднее всего было им успокоить хозяина, оплакивавшего внезапную кончину своих мехов. А хозяйка между тем кричала и причитала:
— В проклятую минуту и недобрый час вошел к нам в дом этот странствующий рыцарь, чтоб мои глаза его не видели, — дорого же он мне обошелся! Прошлый раз он уехал, не заплатив ни за ужин, ни за постель, ни за солому, ни за овес для себя, своего оруженосца, лошади и осла: заявил, что он рыцарь, ищущий приключений, — пошли, Господи, и ему и всем другим рыцарям такое приключение, чтоб они век помнили! — и что он не обязан платить: будто, мол, в тарифе бродячего рыцарства оно так и значится. А потом из-за него явился ко мне этот другой сеньор, унес мой хвост и возвратил мне его с изъяном больше чем на два куартильо, так он его общипал, что мой муж больше не может им для своего дела пользоваться. А в заключение и довершение всего этот рыцарь изрешетил меха и выцедил все вино, — чтоб ему кровь так выцедили! И пусть он себе не воображает: если он не заплатит мне всего до последней полушки, клянусь костями моего отца и жизнью моей матери, — или я не я, или я не дочь своих родителей!
И много других слов в великом гневе наговорила хозяйка постоялого двора, а ей вторила ее добрая служанка Мариторнес. Дочка же молчала и только от времени до времени усмехалась. Наконец священник успокоил их, пообещав хорошо заплатить и за меха и за вино, а особенно за повреждение хвоста, которым они так дорожили. Доротея утешала Санчо Пансу, сказав ему, что как только подтвердится, что господин его обезглавил великана и она вступит в мирное владение своим королевством, Санчо получит там самое лучшее графство. Санчо успокоился и стал уверять принцессу, что он несомненно видел голову великана и что у этой головы борода была по пояс, а исчезла она потому, что в этом доме все заколдованное, как он уже успел убедиться в прошлый раз. Доротея ответила, что она тоже так думает, а поэтому и не стоит огорчаться, ибо все устроится к лучшему и пойдет как по маслу. Когда все затихли, священник предложил дочитать повесть, так как оставалось уже немного. Карденио, Доротея и все остальные попросили его об этом. Видя, что им так же приятно слушать, как ему читать, он снова взялся за рукопись и прочел следующее:
«Счастливо и беспечно жил Ансельмо с Камилой, вполне удовлетворенный ее добродетелью, а Камила, чтобы лучше скрыть свою любовь к Лотарио, притворялась, что его вид ей ненавистен. Чтобы Ансельмо окончательно в этом уверился, Лотарио просил уволить его от посещений их дома, раз Камила так ясно показывает, что он ей неприятен. Но обманутый Ансельмо никоим образом с этим не соглашался. Таким-то образом и тысячей других способов Ансельмо сам способствовал своему бесчестью, воображая, что устроил свое счастье. Между тем Леонела, возгордившись, что госпожа признала ее любовную связь, дошла до полной распущенности и ни на что больше не обращала внимания, в уверенности, что госпожа не только покроет, но и поддержит ее, и следовательно, она может предаваться любовным удовольствиям без всяких опасений. И вот однажды ночью Ансельмо услышал шаги в комнате Леонелы; он захотел войти и посмотреть, что там происходит, но почувствовал, что кто-то изнутри придерживает дверь. Тогда ему еще больше захотелось ее открыть; он напряг силы, дверь подалась, и он успел заметить, что кто-то из окна выпрыгнул на улицу. Он стремительно бросился, чтобы схватить неизвестного или, по крайней мере, увидеть его в лицо, но не смог сделать ни того, ни другого, так как Леонела обхватила его руками и заговорила:
— Успокойтесь, мой сеньор, не волнуйтесь и не бегите за ним; я одна в этом замешана: этот незнакомец — мой муж.
Ансельмо ей не поверил; ослепленный гневом, он выхватил кинжал и, подняв его над Леонелой, пригрозил ей смертью, если она не расскажет ему всю правду. Та, от страха потеряв голову, сказала:
— Не убивайте меня, сеньор, я расскажу вам кое о чем более важном, чем вы можете себе представить.
— Так говори же, — вскричал Ансельмо, — или ты немедленно умрешь!
— Сейчас я рассказать не могу, — ответила Леонела, — потому что слишком взволнована. Подождите до завтрашнего утра, и вы узнаете нечто удивительное; только поверьте, что выскочивший из окна — юноша из нашего города, и он обещал на мне жениться.
На этом Ансельмо успокоился и согласился дать просимую отсрочку, ибо ему и в мысли не приходило, что служанка расскажет ему что-нибудь о Камиле, — настолько он был уверен в своей жене. Поэтому он вышел из комнаты, заперев Леонелу на ключ и заявив ей, что не выпустит, пока она всего ему не расскажет.
Затем он отправился к Камиле и сообщил ей все, что произошло между ним и Леонелой, упомянув также, что служанка дала ему слово рассказать что-то очень важное и значительное. Излишне описывать смятение Камилы, которая поняла (и в этом не ошиблась), что Леонела собирается рассказать Ансельмо о ее измене. Ее охватил такой ужас, что она решила не ждать, оправдается ли ее подозрение или нет: в ту же ночь, как только она заметила, что Ансельмо заснул, она тайком покинула дом, захватила с собой немного денег и лучшие свои драгоценности и, придя к Лотарио, рассказала ему о случившемся, умоляя или спрятать ее или бежать вместе с ней подальше от Ансельмо. Слова Камилы так смутили Лотарио, что он не в силах был ни отвечать, ни решиться на что бы то ни было. Наконец он придумал отвести ее в монастырь, где настоятельницей была его сестра. Камила согласилась, и поспешно, как того требовали обстоятельства, Лотарио отвез ее и оставил в монастыре, а сам, никого не предупредив, покинул город.
На следующее утро Ансельмо встал и, занятый мыслями о том, что ему расскажет Леонела, даже не заметив отсутствия Камилы, тотчас же направился в комнату, где вчера запер Леонелу. Он открыл дверь и вошел, но служанки там не было; только из окна свешивались простыни — явное свидетельство, что она по ним спустилась и убежала. Огорченный, он отправился рассказать об этом Камиле, но не нашел ее ни в постели, ни во всем доме, что еще больше его омрачило. Он стал допрашивать слуг, но ни один ничего не мог ему ответить. В поисках Камилы случайно наткнулся он на ее сундуки: они были открыты, и многих драгоценностей в них недоставало. Тут он понял, какое бедствие его постигло, и догадался, что не Леонела была причиной его. Тогда он, как был, не окончив одеваться, в печали и задумчивости отправился поделиться своим горем с другом Лотарио. Но когда он и его не застал и слуги сообщили ему, что Лотарио ночью уехал из дома, забрав с собой все свои деньги, Ансельмо показалось, что он теряет рассудок. А в довершение всех бед, когда он вернулся домой, оказалось, что все слуги и служанки разбежались и что дом его покинут и пуст.
Не зная, что ему подумать, что сказать, что сделать, он чувствовал, что понемногу сходит с ума. Он смотрел на себя и не верил: его оставили жена, друг, слуги, его покинуло само небо, расстилавшееся над ним, а главное — у него отняли честь, ибо в бегстве Камилы он видел свою гибель. Наконец, после долгого раздумья, он решил отправиться к одному своему другу в деревню, куда он уезжал раньше, содействуя этим своей собственной погибели. Он запер дом на ключ, сел на лошадь и, убитый горем, пустился в путь. Но не проехал он и половины дороги, как пришлось сойти с лошади, — так невыносимы были его душевные муки; он привязал лошадь к дереву, бросился около него на землю и стал горестно и жалобно стонать. Так пролежал он до самого вечера, когда увидел человека, ехавшего из города верхом. Поздоровавшись с ним, Ансельмо спросил, что нового во Флоренции. Горожанин ответил:
— Новости самые удивительные, каких давно уже не бывало: ходит слух, что Лотарио, верный друг богача Ансельмо, что живет близ святого Иоанна, похитил этой ночью его жену Камилу; и сам Ансельмо тоже исчез. Рассказала все это служанка Камилы, которую стража застигла в ту минуту, когда она по простыне спускалась из окна дома Ансельмо. Впрочем, в точности я не знаю, как было дело; знаю только, что весь город поражен этим происшествием, потому что ничего подобного нельзя было ожидать: ведь говорят, что между Ансельмо и Лотарио была такая горячая и тесная дружба, что их называли не иначе, как „два друга“.
— Не знаете ли вы случайно, — спросил Ансельмо, — по какой дороге поехали Лотарио и Камила?
— Ничего не знаю, — ответил горожанин, а только стража усиленно их разыскивает.
— Счастливого вам пути, сеньор, — сказал Ансельмо.
— Счастливо вам оставаться, — ответил горожанин и поехал дальше.
При этом прискорбном известии Ансельмо почувствовал, что готов лишиться не только разума, но и жизни. Поднявшись с трудом, он отправился к своему другу, которому еще ничего не было известно о его несчастии. Но, увидев бледное, исхудалое и расстроенное лицо Ансельмо, тот сразу понял, что с ним стряслась большая беда. Ансельмо просил только позволить ему лечь и дать ему перо и бумагу. Просьба его была исполнена: его уложили в постель, оставили одного и даже по его желанию заперли дверь. В одиночестве мысль о постигшем его горе стала угнетать его еще сильней, и в своих терзаниях он почувствовал, что наступает конец его жизни. Тогда он решил объяснить в письме причину своей необычайной смерти; он начал писать, но не успел он сообщить всего, что хотел, как дыхание его прервалось, и он испустил дух в страданиях, которыми он заплатил за свое безрассудное любопытство. Хозяин дома, видя, что уже поздно, а Ансельмо все его не зовет, решил войти и спросить, не хуже ли ему. Ансельмо полусидел на кровати, навалившись грудью на стол и склонив лицо на раскрытое недописанное письмо; в руке еще он держал перо. Хозяин подошел и сначала окликнул его, затем, не получив ответа, схватил его за руку; рука была холодна: Ансельмо скончался. Хозяин дома, крайне пораженный и опечаленный, созвал слуг, чтобы они были свидетелями смерти Ансельмо. Затем он взял письмо и, убедившись, что оно написано собственной рукой умершего, прочел следующее:
„Глупое и безрассудное желание лишило меня жизни. Если весть о моей смерти дойдет до Камилы, то пусть она знает, что я ее прощаю, ибо не в ее силах было творить чудеса, и не следовало мне требовать их от нее. Я сам виновник позора, и потому...“
На этом письмо оборвалось: было ясно, что в эту минуту, не окончив фразы, Ансельмо окончил жизнь. На другой день друг Ансельмо оповестил о его смерти родителей, которые уже знали о несчастии, постигшем сына, и об удалении Камилы в монастырь. Неверная жена едва не последовала за супругом в его последнее странствие, — не из-за известия о его смерти, а из-за другой вести — о бегстве своего возлюбленного. И говорят, что, овдовев, она не желала ни уйти из монастыря, ни постричься в нем, пока вскоре не дошла до нее молва о гибели Лотарио: он был убит в Неаполитанском королевстве, в битве между Лотреком и Великим капитаном Гонсало Фернандесом Кордовским. Так скончал свои дни этот слишком поздно раскаявшийся друг. Узнав об этом, Камила постриглась в монахини и прожила недолго, в тоске и печали. Вот к какому концу привело их всех опрометчивое желание одного из них».
— Повесть мне нравится, — сказал священник, — только я никак не могу поверить, что это правда. А если все это придумано, то придумано неудачно, ибо нельзя себе представить, чтобы существовал на свете муж столь неразумный, чтобы решиться на такое опасное испытание. Еще между любовниками подобное могло бы случиться, но между мужем и женой — это прямо невозможно. А самая манера изложения мне скорей нравится.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.