Глава XXXIV
в которой продолжается «Повесть о Безрассудно-любопытном»
«Говорят, что плохо, когда войско остается без предводителя и крепость без коменданта, а я скажу, что еще хуже, когда молодая жена остается без мужа, если того не требуют крайне важные обстоятельства. Мне так худо без вас и так тяжело в разлуке, что, если вы скоро не вернетесь, я буду принуждена отправиться к моим родителям и покинуть ваш дом без сторожа, ибо тот сторож, которого вы оставили (если только вы действительно возложили на него эту обязанность), кажется, думает больше о своем удовольствии, чем о вашем благе. Так как вы рассудительны, этих слов для вас достаточно, да и не подобает мне говорить больше».
Получив это письмо, Ансельмо заключил из него, что Лотарио уже начал действовать и что Камила ведет себя так, как ему этого хотелось, и, крайне обрадованный этим известием, велел на словах передать Камиле, чтобы она ни в коем случае не покидала своего дома, так как он скоро возвратится. Камила была удивлена этим ответом, который привел ее еще в большее замешательство, так как теперь она не решалась ни оставаться дома, ни уехать к родителям: остаться значило подвергнуть опасности свою честь, а уехать — ослушаться мужа. В конце концов она склонилась к худшему решению, а именно, осталась, с твердым намерением не избегать более общества Лотарио, чтобы не дать слугам повода к болтовне. Она даже раскаивалась, что написала письмо, опасаясь, как бы Ансельмо не вообразил, что Лотарио заметил в ее поведении какую-нибудь развязность и только потому нарушил должное ей почтение. Однако, уповая на свою добродетель, она положилась на Бога и на свою твердость, решив на все речи Лотарио отвечать молчанием, а Ансельмо ничего не сообщать, чтобы не волновать и не тревожить его. Более того, Камила уже обдумывала, как бы ей оправдать Лотарио перед Ансельмо, если тот спросит, что заставило ее написать это письмо. Проникшись такими намерениями, более великодушными, нежели полезными и разумными, Камила на другой день внимала Лотарио, который заговорил снова с таким жаром, что твердость Камилы заколебалась, и она должна была призвать себе на помощь всю свою добродетель, чтобы Лотарио не прочитал в ее глазах нежного состраданья, вызванного в ее сердце его словами и слезами. Но тот все заметил, и страсть его запылала еще сильней. Пользуясь отсутствием Ансельмо, благоприятным для его целей, он решил сжать кольцо осады и принялся действовать на ее тщеславие, восхвалением ее красоты, зная, что укрепленные башни тщеславной красоты легче всего подкопать и одолеть тем же тщеславием, вложенным в льстивые речи. И Лотарио так искусно повел подкоп под скалу ее целомудрия, что если бы Камила была сделана из бронзы, и то бы она не устояла. Он рыдал, умолял, обещал, льстил, уговаривал и притворялся с таким чувством и видимым жаром, что наконец честность Камилы не устояла, и он одержал победу, которой так желал и на которую так мало надеялся.
Камила уступила, Камила сдалась. Чему же тут удивляться: ведь и дружба Лотарио тоже не выдержала! Вот ясный пример, показывающий нам, что любовную страсть нельзя побороть, не бежав от нее, и что никому не следует отваживаться на такую борьбу: ее человеческой силе может сопротивляться только сила нечеловеческая. Одна Леонела знала о поражении своей госпожи: друзья-предатели и недавние любовники не могли от нее укрыться. Лотарио решил не рассказывать Камиле, что сам Ансельмо все это затеял и помог ему добиться ее любви: он боялся уронить себя в ее глазах, так как она могла подумать, что он покорил ее сердце случайно, а не по собственному побуждению.
Через несколько дней возвратился Ансельмо и не заметил, что он утратил то, что больше всего ценил и меньше всего берег. Он немедленно поспешил к Лотарио и застал его дома; друзья обнялись, и Ансельмо спросил: жить ли ему или умереть?
— Я могу тебе сообщить, друг Ансельмо, — сказал Лотарио, — что твоя жена достойна быть примером и венцом всех верных жен. Все мои речи были напрасны; она презрела предложения, отвергла подарки, посмеялась над моими притворными слезами. Одним словом, Камила не только образец красоты: она — обитель, где живет честность, пребывают благопристойность, целомудрие и все добродетели, приносящие честь и славу верной жене. Возьми же обратно твои деньги, друг мой, — вот они; мне не пришлось ими воспользоваться, ибо обещания и подарки — вещи слишком низменные, чтобы соблазнить ее чистоту. Будь доволен, Ансельмо, и не ищи других испытаний. Не замочив ног, переплыл ты море сомнений и подозрений, которые бывают и могут быть у мужа по отношению к жене, — не пускайся же опять в плаванье по океану новых опасностей, не поручай другому кормчему испытывать крепость и прочность корабля, данного тебе небом для жизненного странствия, но считай, что ты достиг уже безопасной гавани. Укрепись в ней на якоре доверия и пребывай в благополучии, пока судьба не явится к тебе за долгом, который все мы, смертные, ей платим.
Речь Лотарио вполне удовлетворила Ансельмо, и он поверил ей, как прорицанию оракула, но все же он попросил друга не бросать их затеи, хотя бы ради забавы и из любопытства. Конечно, теперь он может ухаживать не с таким рвением и настойчивостью, но было бы очень хорошо, если бы он, например, написал в честь Камилы стихи и воспел ее в них под именем Хлориды; а Ансельмо сказал бы жене, что Лотарио влюблен в одну даму, которую прославляет под именем Хлориды из уважения к ее скромности; и он прибавил, что, если Лотарио это трудно, он сам готов сочинить эти стихи.
— Нет, в этом нет нужды, — сказал Лотарио, — музы не вовсе ко мне враждебны и от времени до времени меня посещают. Предупреди же Камилу о моем любовном притворстве, и хоть стихи мои не будут достойны их предмета, я постараюсь написать как можно лучше.
Так сговаривались друг безрассудный с другом неверным. Вернувшись домой, Ансельмо спросил Камилу, что побудило ее написать ему письмо. Камила, которая уже давно удивлялась, почему он до сих пор ее об этом не спрашивает, ответила, что во время его отсутствия поведение Лотарио показалось ей несколько непочтительным, но теперь она в этом разубедилась и думает, что ей просто почудилось, так как давно уже Лотарио ее избегает и никогда не остается с ней наедине. Ансельмо посоветовал ей откинуть эти подозрения: ему-де хорошо известно, что Лотарио влюблен в одну девицу благородного происхождения и воспевает ее под именем Хлориды; а если бы это и не было так, она должна верить честности Лотарио и их великой близости. И, если бы Лотарио не предупредил Камилу о том, что он рассказал Ансельмо о своей мнимой любви к Хлориде, чтобы иметь возможность иногда воспевать в своих стихах Камилу, ее сердце, без сомнения, попало бы в мучительные сети ревности; но, предупрежденная, она приняла это известие без огорчения.
Как-то раз, когда они втроем сидели после обеда, Ансельмо попросил Лотарио прочесть им, что он написал в честь своей возлюбленной Хлориды; он-де может не стесняться, так как Камила все равно ее не знает.
— Если бы даже она ее знала, — ответил Лотарио, — я и тогда не стал бы скрывать своих стихов; ибо, когда влюбленный восхваляет красоту своей дамы и называет ее жестокой, он не бесчестит этим ее доброго имени. Как бы то ни было, вот сонет, который я вчера написал в честь жестокой Хлориды:
Сонет
В безмолвии полуночи, при виде
Людей, покоем взятых благодатным,
Отчет убогий о мученье знатном
Передаю я небу и Хлориде.
И той минутой, как в цветной хламиде
По розовым восходит солнце пятнам,
Со стонами и лепетом невнятным
Все возвращаюсь к прежней я обиде.
И то же солнце на златом престоле,
Лучом горя земному мирозданью,
Мой плач растит и вздох усугубляет.
К земле вернется ночь, я ж к горькой доле.
И снова смертному в любви страданью
Свод неба глух, Хлорида ж не внимает.
Сонет понравился Камиле, но еще больше понравился он Ансельмо, который похвалил его и сказал, что дама эта, должно быть, безмерно жестока, раз она не отвечает на такое искреннее чувство. Услышав это, Камила спросила:
— Разве все, что говорят влюбленные поэты, правда?
— Как поэты они могут лгать, — ответил Лотарио, — но как влюбленные они всегда столь же скромны, как и искренни.
— Несомненно, — подтвердил Ансельмо, желая поддержать мнение Лотарио перед Камилой, которая была так увлечена своей новой любовью, что и не заметила уловки мужа.
И так как все, что исходило от Лотарио, доставляло ей наслаждение, а еще приятнее ей было знать, что и желания его и стихи обращены к ней и что она и есть настоящая Хлорида, она спросила Лотарио, нет ли у него еще сонета или других стихов.
— Есть еще один, — ответил Лотарио, — только мне кажется, что он не так хорош, как первый, или лучше сказать — еще хуже. Впрочем, судите сами:
Сонет
Я умираю; и на зло сомненью,
Вернее смерть моя и то вернее,
Что я к ногам твоим паду, хладея,
Чем то, что я раскаюсь в поклоненье.
Уж вижу я себя в стране забвенья,
Ни жизни, ни отрады не имея,
Но сердце кажет, кровью пламенея,
Твое, прекрасная, изображенье.
Ведь дорожу я этим знаком томным
Для мига крайнего в борьбе той страстной,
Которой ты потворствуешь жестоко.
Увы — плывущему под небом темным
По морю дикому стезей опасной,
Когда и гавань, и звезда — далеко.
Ансельмо второй сонет похвалил не меньше первого. Так прибавлял он звено за звеном к цепи, привязывавшей и приковывавшей его к позору. Чем больше Лотарио его бесчестил, тем больше он гордился своей честью; Камила ступень за ступенью спускалась до глубины своего унижения, а ему казалось, что она восходит на вершину добродетели и доброй славы. Как-то раз случилось Камиле быть наедине со своей служанкой, и она сказала ей:
— Мне стыдно, друг мой Леонела, что я так низко себя оценила и позволила Лотарио слишком быстро завладеть моей волей, не заставив его добиваться этого ценою долгих усилий. Боюсь, что он станет презирать меня за слабость и податливость, забыв силу своего порыва, сломившего мое сопротивление.
— Не печалься об этом, сеньора, — ответила Леонела, — это не имеет значения: ценность подарка не уменьшается от того, что нам не приходится долго его ожидать, если подарок сам по себе хорош и достоин уважения; есть на это пословица: «Кто дает сразу, дает вдвое».
— Но есть и другая пословица, — сказала Камила: — «Что дешево обходится, мало ценится».
— Эта поговорка к тебе не относится, — возразила Леонела, — потому что любовь, как я слышала, то шагом идет, то на крыльях летит; с одним бежит, с другим еле плетется; одних она судит, других сжигает, одних ранит, других убивает; в одну минуту начинается бег ее желаний и в ту же минуту кончается; утром начинает она осаду крепости, а вечером крепость уже взята, — ибо ничто не может ей сопротивляться. Почему же ты удивляешься и чего боишься, раз то же самое случилось и с Лотарио, ибо любовь воспользовалась отлучкой Ансельмо как орудием вашего поражения? И было неизбежно, чтобы ее решение исполнилось немедленно, в отсутствие Ансельмо, потому что он мог возвратиться и тогда затея любви осталась бы незаконченной; ибо нет у нее лучшего помощника, чем случай, и она пользуется им во всех своих делах, особенно поначалу. Это я знаю хорошо, больше по опыту, чем с чужих слов, и когда-нибудь все это тебе расскажу: ведь и я, сеньора, тоже сделана из плоти и крови. Впрочем, я не нахожу, сеньора Камила, что ты подчинилась и сдалась ему слишком скоро; ведь сначала в его взглядах, вздохах, словах, обещаниях и подарках ты увидела всю его душу и убедилась, что достоинства его заслуживают любви. А если так, то отбрось свою мнительность и щепетильность и поверь, что Лотарио уважает тебя не меньше, чем ты его: он счастлив и доволен, что вы связаны любовными узами, и за это он еще больше ценит тебя и почитает. У него не только четыре S, которые полагается иметь каждому истинному влюбленному, но и вся азбука целиком. Да вот, послушай, я тебе сейчас наизусть ее скажу. Он, как я вижу и насколько судить могу, — Agradecido, Bueno, Caballero, Dadivoso, Enamorado, Firme, Gallardo, Honrado, Ilustre, Leal, Mozo, Noble, Onesto, Principal, Quantioso, Rico (признателен, добр, рыцарственен, щедр, влюблен, постоянен, красив, почтенен, славен, верен, молод, благороден, честен, знатен, пышен, богат); потом четыре S, о которых говорилось; затем: Tácito (молчалив), Verdadero (правдив); X — буква грубая, сюда не подходит, так же как и Y, остается Z — Zelador (ревнитель) твоей чести.
Камилу позабавила азбука служанки, и она нашла, что Леонела в любовных делах опытнее, чем сама признается. Тогда служанка созналась, что у нее любовные шашни с одним юношей из хорошей семьи, живущим в этом же городе. Камила испугалась, как бы эта история не повредила ее доброму имени, и стала допрашивать, как далеко зашла ее любовь. Леонела с развязностью и бесстыдством отвечала, что любовь зашла далеко. Ведь известно, что когда господа грешат, слуги теряют стыд; видя, что госпожа сделала ложный шаг, служанка и сама не боится оступиться и захромать на глазах у всех. Камиле не оставалось ничего другого, как просить Леонелу не рассказывать о ее делах своему любовнику и строго хранить собственную тайну, чтобы как-нибудь о ней не узнал Ансельмо или Лотарио. Леонела обещала, но исполнила свое обещанье так небрежно, что вполне оправдала опасения Камилы.
Бесстыдная и дерзкая служанка, видя, что госпожа ее ведет себя уже не по-прежнему, осмелилась привести в дом любовника, в уверенности, что ее госпожа промолчит, даже если его увидит. Вот одно из пагубных последствий греха: госпожа становится рабой своей собственной служанки и бывает принуждена прикрывать ее низкое, бесчестное поведение. Так случилось и с Камилой; не раз заставала она Леонелу с возлюбленным в одной из комнат своего дома и не только не решалась выбранить ее, но еще сама помогала спрятать ее поклонника и заботилась, чтобы Ансельмо его не увидел. Но, несмотря на все ее старания, однажды Лотарио увидел, как тот на рассвете выходил из дому. Не зная, кто это, он сперва подумал, что перед ним призрак, но, заметив, что тот крадется тайком, тщательно завернувшись и закутавшись в свой плащ, Лотарио отбросил это наивное предположение и заподозрил иное. Подозрения эти погубили бы их всех, если бы не находчивость Камилы. Лотарио совершенно забыл о существовании Леонелы, поэтому ему и в голову не пришло, что незнакомец, выходивший из дома Камилы в такое неурочное время, был там у Леонелы: и он решил, что Камила так же легко сошлась с другим, как некогда уступила ему. Вот к каким последствиям ведет прегрешение неверной жены: тот самый, что мольбами и уверениями добился ее любви, не доверяет больше ее чести, считая, что еще с большей легкостью она может отдаться другому; любое подозрение кажется ему основательным. В эту минуту вся рассудительность покинула Лотарио; он забыл о своем обычном благоразумии и не придумал ничего более разумного и правильного, как сделать следующее: горя нетерпением, ослепленный терзавшей его бешеной ревностью, снедаемый желанием отомстить Камиле, ни в чем перед ним не повинной, он бросился к Ансельмо, который еще не вставал, и, войдя, сказал:
— Узнай, Ансельмо, что уже много дней я борюсь с собой и делаю усилия, чтобы не сказать тебе того, что я не могу и не должен долее от себя скрывать. Знай же: осада моя увенчалась успехом, и Камила готова удовлетворить все мои желания. Если до сих пор я скрывал от тебя правду, то лишь потому, что хотел убедиться, не простой ли это с ее стороны каприз и не хочет ли она испытать и проверить, насколько серьезны мои домогательства, предпринятые с твоего разрешения. Я полагал также, что, будь Камила такой, какой ей быть надлежит и какой мы оба ее считали, она бы, наверное, рассказала тебе о моих преследованиях, но я вижу, что она молчит, и из этого заключаю, что обещания ее — не шутка; как только ты снова уедешь, она будет меня ждать в твоей уборной комнате (и действительно, в этой комнате происходили все их свидания). Однако я хотел бы удержать тебя от необдуманного мщения, ибо пока грех содеян ею только мысленно, и возможно, что до момента его совершения она еще одумается и раскается в своих помыслах. Ты всегда или почти всегда следовал моим советам, — последуй же им еще раз, чтобы, осторожно расследовав дело, без риска ошибиться, принять затем наиболее подходящее решение. Сделай вид, что тебе, как и раньше, необходимо отлучиться дня на два, на три, а сам спрячься в уборной комнате: там много мебели и ковров, так что сделать это тебе будет не трудно; и тогда мы оба собственными глазами увидим, что замышляет Камила. Если она окажется неверной женой, — а этого, к сожалению, следует опасаться, — ты втайне, рассудительно и спокойно отомстишь за свою честь.
Слова Лотарио поразили, смутили и изумили Ансельмо, который их менее всего ожидал, так как был уверен, что Камила вышла победительницей из притворной осады Лотарио, и начинал уже наслаждаться радостью победы. Долго, молча и не мигая, смотрел он себе под ноги и наконец сказал:
— Лотарио, ты поступил как истинный друг. Я во всем последую твоему совету: делай, что хочешь, только храни тайну, как этого требует столь неожиданное событие.
Лотарио обещал, но, едва выйдя, раскаялся в своем нелепом поступке: ведь он мог сам отомстить Камиле и не таким жестоким и постыдным способом. Он стал проклинать свое безумие, упрекать себя за легкомыслие и не знал, как ему поступить, чтобы исправить ошибку и найти какой-нибудь разумный выход. В конце концов он решил признаться во всем Камиле и в тот же день без труда нашел случай повидаться с ней наедине. Едва увидев его, она, убедившись, что никто их не подслушивает, сказала:
— У меня большая тяжесть на сердце, друг мой Лотарио, которая так меня давит, что грудь моя готова разорваться, и будет чудо, если этого не случится. Бесстыдство Леонелы дошло до того, что каждую ночь она прячет у меня в доме своего возлюбленного и остается с ним до утра. Ведь если кто-нибудь увидит, что из моего дома в такое необычное время выходит мужчина, он будет вправе заподозрить мою честь! И особенно меня огорчает, что я не могу ни выбранить ее, ни наказать, так как она знает нашу тайну, и я вынуждена молчать и закрывать глаза на ее поведение. Но я боюсь, как бы из этого не вышло какого-нибудь несчастья.
Сначала, слушая Камилу, Лотарио подумал, что она хитрит и хочет уверить его, что неизвестный приходил не к ней, а к Леонеле; но, когда он увидел, что она сильно расстроена, плачет и просит у него помощи, он поверил, что все это правда; а поверив, еще больше устыдился и раскаялся в содеянном. Все же он попросил Камилу не огорчаться и обещал найти способ, как обуздать наглость Леонелы. Затем он ей признался, что, ослепленный бешеной ревностью, он все рассказал Ансельмо и что тот по условию должен спрятаться в уборной комнате, чтобы воочию убедиться в ее неверности. Он умолял ее простить его безумство и помочь ему все уладить, чтобы как-нибудь выбраться из запутанного лабиринта, куда их завела его опрометчивость.
Камила была поражена признанием Лотарио и гневно и рассудительно упрекнула и выбранила его за низкое мнение о ней и за отчаянное и вздорное решение. И так как женский ум по природе своей быстрее мужского решается на доброе и на злое (взамен чего он не способен на правильное и спокойное обсуждение), то Камила тотчас же нашла выход из этого, казалось бы, безвыходного положения. Она попросила Лотарио устроить так, чтобы Ансельмо действительно на следующий день спрятался в уборной комнате, — ибо она надеялась, что благодаря этой хитрости Ансельмо они смогут впредь наслаждаться любовью без всяких помех. Не открывая Лотарио всего своего плана, она прибавила, что, когда Ансельмо спрячется, он должен будет явиться по зову Леонелы и отвечать так, как если бы он не подозревал о его присутствии. Лотарио принялся настаивать, чтобы она сообщила ему до конца свои намерения, — тогда, мол, он сможет действовать увереннее и искуснее.
— Говорю вам, — отвечала Камила, — что вы должны только отвечать мне на то, о чем я стану вас спрашивать.
Ибо она не желала наперед объяснять свой замысел, боясь, что Лотарио не одобрит ее плана, казавшегося ей весьма хорошим, а вместо этого станет искать другого, менее удачного. С этим Лотарио и ушел, а на другой день Ансельмо уехал под предлогом, что он отправляется в деревню к приятелю, но потом вернулся и спрятался. Устроить это ему было очень нетрудно, так как Камила и Леонела сами ему в этом помогли. Легко себе представить, с каким волнением он прятался: ведь он ожидал, что сейчас на его глазах будут рвать на кусочки его честь, похищать то, что он считал величайшим своим сокровищем, — его возлюбленную Камилу. Удостоверившись, что Ансельмо спрятался, Камила в сопровождении Леонелы вошла в комнату и, едва переступив ее порог, с глубоким вздохом заговорила:
— Нет, я не открою тебе моего замысла, так как я боюсь, что ты станешь меня удерживать; но лучше — ах, друг мой Леонела! — прежде, чем я исполню его, возьми кинжал Ансельмо, который я велела тебе принести, и пронзи мою бесчестную грудь. Впрочем, погоди, не должно мне подвергаться каре за чужую вину. Я хочу узнать сначала, что такое заметили во мне дерзновенные и преступные взоры Лотарио, давшее ему смелость открыть мне свою постыдную страсть, бесчестя меня и позоря своего друга. Подойди к окну, Леонела, и позови его: он, верно, стоит на улице и ждет минуты, чтобы свершить свой недобрый умысел. Но раньше свершится мой — жестокий, но благородный.
— Ах, сеньора моя, — ответила сметливая и подученная Леонела, — зачем тебе этот кинжал? Неужели хочешь ты убить себя или заколоть Лотарио? И то и другое погубит твою славу и доброе имя. Лучше затаи свою обиду и не позволяй этому злому человеку войти в дом, когда мы здесь одни. Подумай, сеньора: ведь мы — слабые женщины, а он — мужчина, исполненный решимости. Что если, ослепленный своей дурной страстью, он раньше, чем ты выполнишь свое намерение, отнимет у тебя то, что для тебя дороже жизни? Да накажет Бог сеньора Ансельмо, которому угодно было дать такую власть в доме этому наглому распутнику! Но, даже если ты его убьешь (а мне кажется, что ты это замыслила), что мы станем делать с его трупом?
— Что ж, — отвечала Камила, — пускай его хоронит Ансельмо: этот труд не покажется ему тяжелым — ведь он будет хоронить свой собственный позор. Скорей же зови его, ибо промедление с местью за нанесенную мне обиду кажется мне нарушением обета верности супругу.
Ансельмо все слышал, и при каждом слове Камилы мысли его менялись. Когда же он услышал, что она намерена убить Лотарио, он решил выйти и открыться, чтобы помешать, но его удержало желание посмотреть, к чему приведет это отважное и благородное решение; в самую последнюю минуту он собирался выйти и удержать ее.
А между тем Камила сделала вид, что лишается чувств, и упала на кровать, стоявшую поблизости, Леонела же принялась горько плакать, приговаривая:
— О горе мне! На руках у меня, несчастной, погибает цвет чести, венец добрых жен и пример целомудрия!
И такие еще слова она говорила, что всякий, кто бы ее услышал, счел бы ее самой верной и опечаленной служанкой на свете, а госпожу ее — второй преследуемой Пенелопой. Недолго Камила пролежала в обмороке и, очнувшись, сказала:
— Что же, Леонела, ты не идешь звать друга, вернее которого не освещало солнце и не скрывала ночь? Скорей иди, беги, зови, — чтобы не погас от промедления пыл моего гнева и не расточилась в угрозах и проклятиях моя жажда справедливого мщения.
— Иду, иду, моя сеньора, — ответила Леонела, — но сперва отдай мне кинжал: я боюсь, как бы в мое отсутствие ты не совершила дела, которое потом всю жизнь будут оплакивать твои близкие.
— Не бойся, друг мой Леонела, я этого не сделаю, — ответила Камила. — Хоть я и кажусь тебе безумной и глупой, защищая свою честь, все же я не так безрассудна, как Лукреция: та, как говорят, умертвила себя ни в чем не повинную, не убив наперед виновника своего несчастия. Да, я умру, но не прежде, чем отомщу тому, кто принудил меня, невиновную, оплакивать здесь его дерзость.
Леонела заставила себя долго просить, но наконец пошла за Лотарио; а пока она за ним ходила, Камила говорила вслух сама с собой:
— Господи Боже мой! Может быть, было бы вернее и на этот раз прогнать Лотарио, как я уже часто делала, чем давать ему повод считать меня бесчестной и дурной женщиной, как бы мимолетно ни было его заблуждение? Да, конечно, так было бы лучше. Но, если после всех своих преступных замыслов он уйдет цел и невредим, не будет отомщена ни моя честь, ни честь моего супруга. Нет, пусть предатель заплатит своей жизнью за то, что задумал в своем развратном сердце, и пусть знает свет, — если только молва об этом дойдет до него, — что Камила не только соблюла верность мужу, но своей рукой отомстила тому, кто осмелился ее оскорбить. Все же, я думаю, что лучше было бы все сообщить Ансельмо. Однако я намекала об этом в письме, которое послала ему в деревню, но он не поторопился вернуться, чтобы помочь мне в грозящей мне беде: чрезмерно добрый и доверчивый, он, вероятно, не хотел, да и не мог поверить, чтобы в груди его столь испытанного друга зародился какой-либо умысел против его чести. Я и сама потом долгое время так думала и продолжала бы думать, если бы дерзость Лотарио не дошла до крайних пределов, проявляясь в пышных подарках, пространных уверениях и постоянных слезах. Но к чему сейчас все эти речи? Разве отважное решение нуждается в советах? Нет, конечно. Берегись, изменник, тебя ждет месть! Пусть явится предатель, пусть войдет, приблизится, умрет и исчезнет, а там будь что будет! Чистой вступила я в дом того, кто небом был мне послан в супруги, и чистой выйду я из него, хотя бы пришлось мне смешать мою непорочную кровь с нечистой кровью самого коварного друга на свете.
Говоря это, она расхаживала по комнате с обнаженным кинжалом в руке, делая жесты и движения столь порывистые и беспорядочные, что, казалось, она потеряла рассудок и из нежной женщины превратилась в отчаянного злодея.
Ансельмо наблюдал все это из-за занавески, за которой спрятался, восхищался и думал, что после всего им виденного и слышанного всякие подозрения должны исчезнуть. Ему даже хотелось, чтобы Лотарио не приходил, ибо он боялся, как бы дело не кончилось внезапно бедой. Он готов был уже выйти, объявиться Камиле и, обняв ее, открыть ей правду, как вдруг увидел, что Леонела ведет за руку Лотарио. Завидев его, Камила провела перед собой кинжалом черту на полу и сказала:
— Лотарио, слушай, что я тебе скажу: если ты осмелишься переступить эту черту или хотя бы приблизиться к ней, в ту же самую минуту я погружу себе в грудь этот кинжал, который у меня в руках. Но раньше, чем отвечать на это, выслушай, что я еще тебе скажу, а потом ты мне ответишь все, что тебе будет угодно. Прежде всего, Лотарио, скажи мне, знаешь ли ты моего супруга Ансельмо и какого ты о нем мнения, а затем я спрашиваю тебя, знаешь ли ты меня? Ответь мне на это, не смущаясь и долго не раздумывая, ибо вопросы мои не трудные.
Лотарио был достаточно проницателен, чтобы догадаться о плане Камилы еще тогда, когда она уговаривала его спрятать Ансельмо; поэтому он отвечал ей так ловко и находчиво, что всякий бы принял их общую ложь за чистую правду.
— Я не думал, прекрасная Камила, — сказал он, — что ты позвала меня сюда, чтобы расспрашивать о вещах, нисколько не относящихся к цели моего прихода. Если это уловка, чтобы отсрочить обещанную мне награду, то зачем же раньше ты меня обнадежила? Ведь чем ближе цель наших желаний, тем томительнее промедление. Но не думай, что я отказываюсь отвечать тебе, — изволь: я знаю твоего супруга Ансельмо, мы знакомы с ним с ранних лет. Я не стану говорить о нашей дружбе, которая тебе достаточно известна, ибо мне пришлось бы сознаться, что я ее оскорбил: виной тому — всемогущая любовь, которая оправдывает величайшие преступления. Тебя я тоже знаю, и ты дорога мне не меньше, чем ему. Если бы не твои достоинства, не пошел бы я против своей чести и святых законов истинной дружбы; но любовь — могучий враг: она заставляет преступить их и нарушить.
— Коль скоро ты в этом сознаешься, — сказала Камила, — то ответь мне, смертельный враг всего заслуживающего любви, как осмеливаешься ты предстать передо мной, зная, что я — зеркало, в которое глядится тот, о ком ты должен был бы помнить, чтобы понять, сколь незаслуженно ты его оскорбляешь? Но горе мне, я, кажется, начинаю понимать, что заставило тебя забыть о долге чести: должно быть, ты подметил во мне некоторую снисходительность, — я не назову ее распущенностью, ибо не было в ней определенного намерения. Ведь когда нам, женщинам, кажется, что некого опасаться, мы нередко по неосторожности позволяем себе некоторую свободу в обращении. Если это не так, то скажи мне, изменник: на все твои мольбы ответила ли я тебе хоть одним словом, хоть одним знаком, которые могли вызвать у тебя тень надежды на исполнение твоих постыдных желаний? Разве я не встречала всегда твои любовные речи с суровостью и негодованием? Разве я верила твоим богатым посулам, разве я принимала твои еще более богатые подарки? Но я полагаю, что любовный жар не может пылать так долго, если его не питает надежда, и в твоем безрассудстве я обвиняю самое себя. Несомненно, моя беспечность поддерживала твою страсть, и вот — я хочу себя наказать и понести кару, заслуженную тобой. Теперь ты увидишь, что я бесчеловечна к себе не менее, чем к тебе: я позвала тебя, чтобы ты был свидетелем жертвы, которую я собираюсь принести поруганной чести своего почитаемого супруга. Ты всеми силами старался оскорбить его, и я тоже оскорбила его, не оберегаясь от твоих преследований и укрепив и поощрив этим твои нечистые намерения. Еще раз скажу: мысль, что моя неосторожность разбудила в тебе столь безумные желания, терзает меня больше всего, и вот за это я хочу казнить себя собственной рукой, — ибо если это сделает другой мститель, то, быть может, преступление мое разгласится. Но, умирая, я убью и увлеку за собой того, чья смерть утолит мою жажду мести: пусть праведный и нелицеприятный суд покарает того, кто довел меня до такого отчаяния.
Сказав это, она с обнаженным кинжалом в руке бросилась на Лотарио; было это сделано с такой силой и быстротой, что он подумал: а вдруг это не притворство и она в самом деле собирается его заколоть? Ему понадобилась вся его сила и ловкость, чтобы удержать ее руку, — с таким удивительным правдоподобием лгала и притворялась Камила. Чтобы сделать эту картину еще убедительнее, она решила запечатлеть ее собственной кровью и потому, убедившись (или притворившись), что не может поразить Лотарио, воскликнула:
— Раз судьба отказывает мне в полном свершении справедливого желания, — как она ни всемогуща, она не помешает мне свершить его хоть отчасти.
Тут Камила с усилием высвободила руку, которую ей сжимал Лотарио, и, обратив острие кинжала против самой себя, однако с тем расчетом, чтобы ранить не глубоко, пронзила себя в левый бок пониже плеча и упала на пол, как бы лишившись чувств.
И Лотарио и Леонела, изумленные и потрясенные этим происшествием, не знали, правда ли это или игра: Камила лежала перед ними на полу, залитая кровью. Задыхаясь от ужаса, Лотарио стремительно бросился к ней и вырвал из раны кинжал, но, увидев, что рана незначительная, успокоился и снова стал дивиться хитрости, ловкости и уму прекрасной Камилы; чтобы не выйти из своей роли, он начал горестно и протяжно оплакивать Камилу, как покойницу, осыпая проклятиями не только себя, но и главного виновника несчастья. Зная, что друг его Ансельмо все слышит, он говорил такие слова, что всякий, кто бы его ни услышал, пожалел бы его еще больше, чем погибшую Камилу. Леонела подняла за плечи свою госпожу и положила на постель, умоляя Лотарио бежать за лекарем, чтобы втайне вылечить ее рану; она просила также посоветовать ей, что сказать Ансельмо, если случайно он вернется раньше, чем Камила оправится. Лотарио отвечал, что она может сказать все, что ей придет в голову, и что он сейчас не в состоянии дать ей хороший совет; он просил только поскорее остановить кровь, лившуюся из раны, прибавив, что сам он теперь скроется от глаз людских. Так он ушел, притворившись, что убит горем; и, дойдя до места, где оказался один и никто не мог его увидеть, долго крестился и удивлялся искусству Камилы и ловкости Леонелы. Он представлял себе, как непоколебима теперь уверенность Ансельмо в том, что жена его — вторая Порция, и ему хотелось поскорее с ним встретиться и отпраздновать вместе успех этой затеи: ведь никогда еще на свете ложь не торжествовала так над правдой. Леонела, как сказано, остановила кровь у своей госпожи (а крови вытекло ровно столько, сколько нужно было для правдоподобия выдумки), потом обмыла рану вином и перевязала, как умела, приговаривая при этом так жалобно, что одни ее слова без всего предшествовавшего могли бы убедить Ансельмо, что жена его воплощение самой добродетели. Наконец и Камила заговорила: называла себя трусливой и малодушной, жаловалась, что мужество покинуло ее в решительную минуту и что ей так и не удалось расстаться с ненавистной жизнью. Она советовалась с Леонелой, следует ли рассказывать о случившемся любимому супругу Ансельмо, на что та отвечала, что лучше не рассказывать, не то Ансельмо сочтет необходимым мстить Лотарио и, значит, рисковать своей жизнью, — а добрая жена не должна толкать мужа на ссоры, а, напротив, должна удерживать его. Камила ответила, что совет ей по душе и она ему последует; но что тем не менее нужно подумать, как объяснить Ансельмо происхождение раны, которой он не сможет не заметить. На это Леонела отвечала, что она даже в шутку не умеет лгать.
— И я тоже, сестрица, — сказала Камила. — Я ни за что не решусь выдумать что-нибудь или сочинить, хотя бы от этого зависела моя жизнь. А раз у нас ничего из этого не выйдет, так не лучше ли, не пытаясь хитрить, сказать Ансельмо всю чистую правду?
— Не беспокойся, сеньора, — ответила Леонела, — я до завтра придумаю, как сказать. Впрочем, и рана у тебя в таком месте, что, кто знает, может быть, и удастся ее скрыть от твоего мужа; Бог милостив, он поможет нашему честному и праведному намерению. А теперь отдохни, сеньора, и постарайся успокоиться, чтобы Ансельмо не застал тебя в таком треволнении. В остальном же положись на меня и на Господа, который всегда помогает благим намерениям.
С большим вниманием слушал и смотрел Ансельмо трагедию гибели своей чести, действующие лица которой играли с таким увлечением и так естественно, что, казалось, превратились в тех, кого они изображали. Он с нетерпением ждал вечера, чтобы выйти из дома, встретиться с добрым своим другом Лотарио и вместе с ним отпраздновать это радостное событие: ведь он сомневался в верности своей жены, а оказалось, что она — перл добродетели. Камила и Леонела предоставили ему удобный случай выбраться из уборной комнаты, и он не преминул им воспользоваться и тотчас же поспешил к Лотарио. Трудно передать, как он его обнимал, как выражал свой восторг и восхвалял Камилу. Лотарио слушал и не мог себя заставить сделать веселое лицо, ибо он думал о том, как жестоко обманут Ансельмо и как несправедливо он его оскорбил. А тот, видя, что Лотарио не весел, полагал, что его друга мучит мысль о ране Камилы и о том, что он этому виной. Поэтому он, между прочим, сказал Лотарио, что состояние Камилы не должно его беспокоить, что рана, несомненно, не опасна, раз ее собираются от него скрыть, и что никакого основания для тревоги нет, — а следовательно, Лотарио может отныне радоваться и ликовать вместе с ним: ведь только благодаря его помощи и хитрости его друг находится теперь на вершине блаженства, какого мог только себе желать. Единственное, что ему остается делать, это писать стихи в честь Камилы, чтобы обессмертить ее имя в памяти грядущих поколений. Лотарио похвалил его мудрое решение и сказал, что и он по мере сил будет содействовать возведению этого великолепного памятника.
Никто еще на свете не был так презабавно обманут, как Ансельмо: он сам ввел за руку в свой дом того, в ком видел орудие своей славы и кто был губителем его доброго имени. Камила встречала его с хмурым лицом, но с радостным сердцем. Этот обман длился еще некоторое время, пока, через несколько месяцев, Фортуна не повернула своего колеса; тогда злодеяние, доселе столь искусно скрываемое, вышло на свет, и Ансельмо поплатился жизнью за свое безрассудное любопытство.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.