Глава XXXIII
в которой рассказывается «Повесть о Безрассудно-любопытном»
В Италии, в провинции, называемой Тоскана, в славном и богатом городе Флоренции жили два богатых и знатных дворянина, Ансельмо и Лотарио; были они так дружны между собой, что все знавшие их называли их обычно и по преимуществу «два друга». Оба были молоды, холосты, одних лет и схожи характерами: этого было достаточно, чтобы связать их взаимной дружбой. Правда, Ансельмо был более склонен к любовным утехам, а Лотарио больше увлекался охотой. Но, когда представлялся случай, Ансельмо оставлял свои удовольствия и следовал за Лотарио, а Лотарио забывал свои забавы и сопровождал Ансельмо. И так во всем согласовались их желания, как стрелки хорошо проверенных часов.
Ансельмо страстно влюбился в благородную и красивую девушку из того же города. Она происходила из хорошей семьи и сама была столь хороша, что Ансельмо, посоветовавшись с другом, без которого он ничего не предпринимал, решил попросить у родителей ее руки и возложил это поручение на Лотарио, который, отправившись послом, выполнил его к полному удовлетворению своего друга. Вскоре Ансельмо уже обладал той, кого любил, а Камила была так счастлива с Ансельмо, что не переставала благодарить небо и Лотарио, который явился орудием ее блаженства. Первые дни, как обычно, прошли в свадебных празднествах, и все это время Лотарио по-прежнему продолжал бывать в доме своего друга, доставляя ему всевозможные почести, удовольствия и увеселения. Но, когда кончилось торжество и поток гостей и поздравителей уменьшился, Лотарио начал сокращать свои посещения, решив (как и всякий бы рассудительный человек на его месте сделал), что женатого приятеля неприлично навещать столь же часто, как и холостого, ибо, хотя добрая и истинная дружба не должна быть подозрительной, все же честь мужа так щепетильна, что оскорбить ее может не только друг, но и родной брат.
Ансельмо заметил сдержанность Лотарио и стал горько жаловаться, говоря, что он никогда бы не женился, если бы думал, что это может помешать их дружескому общению; до его женитьбы их доброе согласие заслужило им сладостное прозвище «двух друзей»; так неужели же теперь, из-за излишней осторожности одного из них, это общеизвестное и приятное название будет потеряно? Он умолял Лотарио — если только между ними допустимо такое выражение — быть по-прежнему полным господином у него в доме, приходить и уходить, как и раньше, и уверял, что супруга его Камила вполне разделяет его вкусы и желания: она, мол, знает, как искренне они друг друга любили, и очень удивлена его нелюбезностью.
На все эти и многие другие доводы, которыми Ансельмо старался убедить Лотарио бывать у него по-прежнему, последний отвечал с таким благоразумием, деликатностью и рассудительностью, что Ансельмо поверил в его добрые намерения, и они условились, что Лотарио будет приходить к нему обедать два раза в неделю и по праздникам. Но, несмотря на этот уговор, Лотарио решил, что его поведение ни в чем не должно затрагивать чести его друга, доброе имя которого он берег больше своего собственного. Он говорил, — и говорил правильно, — что муж, которому небо послало красивую жену, должен вводить к себе в дом друзей с большой разборчивостью и столь же внимательно следить за приятельницами своей жены; ибо интриги не всегда завязываются на площади, в церкви или во время народных праздников и паломничества к святыням (все места, посещение которых муж не всегда может запретить своей жене), но часто с большой легкостью они завязываются в доме какой-нибудь приятельницы или родственницы, пользующейся наибольшим доверием. И еще говорил Лотарио, что каждому женатому человеку необходимо иметь друга, который бы ему указывал на все оплошности его поведения, ибо нередко случается, что муж, влюбленный в свою жену, не замечает или, из боязни огорчить, делает вид, что не замечает ее поступков, не совместимых с его честью. А между тем, предупрежденный другом, он без труда мог бы все исправить. Но где же найти такого умного, преданного и верного друга? Я, право, не знаю; один Лотарио мог им быть. С какой ревностью и благоразумием охранял он честь своего друга, решив урезывать, сокращать и ограничивать число условленных посещений, чтобы праздным зевакам и недоброжелателям не показались предосудительными визиты молодого, богатого, знатного и одаренного многими качествами (как ему самому казалось) дворянина к столь красивой даме, как Камила. Конечно, ее добродетель и скромность могли обуздать самые злоречивые языки, но все же Лотарио не желал подвергать опасности ее честь и доброе имя своего друга. Поэтому те дни, когда он должен был обедать у Ансельмо, он большей частью заполнял другими делами и уверял, что эти дела неотложны. Когда же друзья встречались, все почти время уходило на жалобы одного и оправдания другого. Однажды гуляли они в поле за городом, и Ансельмо сказал Лотарио:
— Ты, вероятно, полагаешь, друг Лотарио, что мне следует благодарить провидение: родился я от благородных родителей; судьба щедрой рукой наградила меня природными дарами и житейскими благами; она осчастливила меня таким другом, как ты, и такой женой, как Камила, — двумя сокровищами, которые я ценю по мере сил, и все же меньше, чем они этого заслуживают. И вот, несмотря на все эти дары, которых более чем достаточно, чтобы сделать человека счастливым, я чувствую себя самым разочарованным и несчастным существом на свете. Уже много дней гнетет меня и мучит желание, столь странное и не похожее на обычные наши желания, что я сам себе дивлюсь и обвиняю себя, борюсь с собой, стараюсь скрыть и утаить его от собственных мыслей; и мне так же трудно совладать с этой тайной, как было бы трудно сознательно поведать ее всему свету. Но раз все равно она должна обнаружиться, то я предпочитаю вручить ее твоей скромности в надежде, что ты, как истинный друг, приложишь все старания, чтобы помочь мне. Тогда кончится моя тревога, и великие мучения, причиняемые мне таким безумием, сменятся такой же великой радостью благодаря твоей поддержке.
Лотарио был озадачен речами Ансельмо и не мог понять, к чему ведет такое длинное вступление или предисловие; он старался догадаться, какое желание мучит его друга, но все его предположения были очень далеки от истины. Чтобы выйти поскорей из этой мучительной неизвестности, он заявил Ансельмо, что прибегать к таким недомолвкам и околичностям вместо того, чтобы прямо высказать свои сокровенные мысли, значит оскорблять их великую дружбу, ибо он, Ансельмо, всегда может рассчитывать получить от него если не содействие в выполнении своих желаний, то хотя бы совет, способный помочь им.
— Да, это правда, — ответил Ансельмо, — я тебе верю; так знай же, что меня мучит желание узнать, действительно ли моя жена Камила столь добродетельна и совершенна, какой я ее считаю. Чтобы убедиться в этом, у меня нет иного средства, как подвергнуть испытанию ее добродетель, — так, как золото испытывают огнем. Ибо я думаю, друг мой, что нельзя назвать добродетельной ту женщину, любви которой никто не добивался, и что только та сильна, которую не тронут ни уверения, ни подарки, ни слезы, ни долгие ухаживания настойчивых воздыхателей. В самом деле, — продолжал он, — в чем заслуга верной жены, если никто никогда не склонял ее к измене? И что из того, что женщина сдержанна и боязлива, когда у нее нет повода быть иной или когда она знает, что при первом же ее проступке муж ее убьет? Женщина, сберегшая свою честь оттого, что она боится, или оттого, что не представилось случая, достойна меньшего уважения по сравнению с той, которая из всех соблазнов и испытаний вышла с победным венком. По всем этим причинам и по многим другим, которые я мог бы привести в оправдание и подтверждение моей мысли, я хочу, чтобы жена моя Камила прошла через этот искус, чтобы она очистилась и закалилась в огне преследований и домогательств человека, достойного ее любви; и если из боя она выйдет победительницей, — а я верю, что так и будет, — я скажу, что счастью моему нет равного в мире, что сосуд моих желаний полон до краев и что судьба дала мне добродетельную жену, о которой Мудрец сказал: «кто найдет ее?». Если же случится противное моим ожиданиям, — у меня останется удовлетворение в том, что я был прав, и оно усладит горечь дорого мне стоившего опыта. Поверь, что все твои возражения будут напрасны и не заставят меня отказаться от моего плана; а потому, друг мой Лотарио, согласись быть орудием задуманного мной испытания! Я помогу тебе и предоставлю все необходимые средства, чтобы завоевать любовь этой честной, уважаемой, скромной и бескорыстной женщины. Я поручаю именно тебе это трудное дело еще и потому, что, в случае твоей безгрешной победы, ты не перейдешь последней грани, и свершившимся будет лишь то, чему предстояло свершиться; честь моя будет оскорблена одним злым умыслом, а мой позор ты похоронишь в своем молчании, которое будет, — я в этом уверен, ибо тут дело касается меня, — вечно, как молчание смерти. Итак, если ты желаешь, чтобы жизнь моя была похожа на жизнь, ты немедленно вступишь в любовный бой и будешь сражаться не холодно и вяло, а с жаром и упорством, как этого требует мой план и заслуживает мое дружеское доверие.
Так говорил Ансельмо, а Лотарио слушал его столь внимательно, что, кроме нескольких слов, приведенных нами, не разомкнул губ, пока тот не кончил. Когда же Ансельмо замолчал, Лотарио долго смотрел на него, как будто видел в первый раз и будто лицо друга внушало ему страх и изумление. Наконец он ответил:
— Я не могу поверить, друг мой Ансельмо, что твои слова не шутка; если бы я думал, что ты говоришь серьезно, я бы не дал тебе продолжать и, просто перестав слушать, прервал бы этим твою длинную речь. Нет, должно быть, или ты меня не знаешь, или я не знаю тебя. Впрочем, нет, я знаю, что ты — Ансельмо, а ты знаешь, что я — Лотарио; горе в том, что ты не тот Ансельмо, каким ты был раньше, и, вероятно, ты думаешь, что и я — не прежний Лотарио, ибо то, что ты мне только что сказал, не могло исходить от моего друга Ансельмо, и у того Лотарио, которого ты знаешь, ты не мог просить подобной услуги. Ведь, по словам поэта, добрые друзья испытывают своих друзей и прибегают к их помощи usque ad aras 1, что означает, что нельзя пользоваться дружбой в делах, противных Богу. Если так думал о дружбе язычник, то сколь понятнее это должно быть для христианина, знающего, что любовь к Богу выше всякой человеческой любви! Но допустим, что кто-нибудь, решившись откинуть заботы о небе, всей душой предается заботам о своем друге: у него должны быть на это не мелкие и ничтожные причины, а какие-нибудь серьезные основания, вроде спасения чести или жизни друга. Но скажи мне, Ансельмо, какой опасности подвергается твоя жизнь или твоя честь, и почему в угоду тебе я должен отважиться на столь постыдное дело? Опасности я не вижу: напротив, мне кажется, что ты меня просишь лишить тебя и чести и жизни, кроме того, и самому потерять их. Ибо, лишив тебя чести, я, естественно, лишу тебя жизни: ведь человек без чести хуже, чем мертвый. И раз ты выбираешь меня орудием своего несчастия, значит я и себя обесчещу, а следовательно, умерщвлю! Выслушай меня, друг Ансельмо, будь терпелив и не перебивай, пока я не выскажу тебе всего, что думаю о твоем намерении: ты еще успеешь мне возразить, а я — тебя выслушать.
— Я согласен, — сказал Ансельмо, — говори все, что тебе хочется.
Лотарио продолжал:
— Мне кажется, Ансельмо, состояние твоего ума сейчас похоже на состояние ума мавров, которых ведь нельзя убедить в ложности их веры ни цитатами из святого Евангелия, ни доводами, основанными на суждениях разума или на догматах веры: им нужны примеры осязательные, легкие, понятные, наглядные и неопровержимые, с математическими доказательствами, с которыми нельзя не согласиться, вроде, например, следующего: если от двух равных величин отнять равные части, то и остатки их будут равны. И когда они даже этого не понимают на словах (как часто случается), приходится показывать им руками, подносить доказательства к самым глазам, хотя и этого бывает недостаточно, чтобы убедить их в истинах святой нашей религии. Так и с тобой нужны мне те же способы и средства, — ибо в желании, возникшем у тебя, так мало смысла, и заблуждение твое столь велико, что я не стану терять время, объясняя тебе твою душевную простоту, — чтобы не назвать ее иначе. Я предоставил бы тебя твоему безумию и заслуженному наказанию, если бы наша дружба позволяла отнестись к тебе так сурово; но я не в силах покинуть тебя в столь явной и гибельной опасности. Будь же разумен, Ансельмо, и скажи: ты просишь меня, как сам говоришь, ухаживать за женщиной скромной, обольщать честную, предлагать подарки бескорыстной, волочиться за добродетельной? Да, ты так сказал. Но раз ты знаешь, что жена твоя скромна, честна, бескорыстна и добродетельна, так чего же ты домогаешься? Если она выдержит мои нападения и выйдет победительницей, — а это несомненно, — какие еще более почетные имена прибавишь ты к тем, которыми она уже обладает? Какой же она может стать? Или ты не считаешь ее такой, как ты говоришь, или же ты не знаешь, чего просишь. Если ты не считаешь ее такой, как говоришь, к чему же ты хочешь ее испытывать? Не лучше ли немедленно поступить с ней так, как тебе вздумается. Если же она добродетельна, как ты думаешь, разве не дерзость испытывать самое истину, которая и после испытания ни в чем не изменит твоего первоначального мнения? Справедливо говорится, что только безрассудные и отчаянные люди предпринимают дела, от которых можно ждать скорей вреда, чем пользы, особенно если никто не побуждает и не заставляет их и если заранее ясно, что дела эти — чистое безумие. Трудные дела совершаются или для Бога, или для мира, или для того и другого вместе. Для Бога творят дела люди святые, которые в человеческих телах живут ангельской жизнью; для мира творят дела люди, переплывающие необъятные моря, странствующие по различным странам, посещающие чужие народы, чтобы приобрести то, что мы называем житейскими благами; наконец, для того и другого вместе творят дела отважные воины: завидев в неприятельской стене брешь, проломленную пушечным ядром, они, забыв о страхе, не думая и не рассуждая об угрожающей им явной опасности, бестрепетно бросаются вперед навстречу тысяче смертей, окрыленные желанием постоять за веру, за родину и короля. Вот какие дела совершаются на свете, и хоть полны они трудностей и опасностей, но приносят честь, славу и пользу. Но то, что ты предпринимаешь и замышляешь, не послужит во славу Божию и не принесет тебе ни чести, ни житейских благ; ибо если даже кончится оно так успешно, как ты этого желаешь, то не станешь ты от этого ни знаменитее, ни богаче, ни славнее; если же кончится оно плохо, то навлечешь ты на себя такие бедствия, что и вообразить невозможно. Тогда не утешит тебя мысль, что никто не знает о твоем несчастии: ты сам будешь знать о нем, и это сознание измучит тебя и погубит. А в подтверждение этой истины я приведу тебе строфу, которою оканчивается первая часть поэмы знаменитого поэта Луиса Тансилло — «Слезы святого Петра»:
Растет печаль, растет и укоризна,
Как Петр почуял света приближенье;
Хоть никого не видит, укоризна —
Перед самим собой за прегрешенье.
Ведь в сердце благородном укоризна
Не от других родится осужденья —
А укоризна со грехами внидет,
Пусть только небо да земля нас видят.
Так и ты не убежишь от скорби, пряча ее, и, если слезы не прольются из твоих глаз, кровавые слезы беспрерывно будут течь из твоего сердца, как у того простодушного доктора, что, по словам нашего поэта, подверг себя испытанию кубком, от которого уклонился благоразумный Ринальдо. Конечно, это — поэтический вымысел, но в нем заключено скрытое нравоучение, которое следует заметить, понять и усвоить. Но вот тебе пример, который должен окончательно показать тебе, как велико твое заблуждение. Представь себе, Ансельмо, что небо и счастливая судьба сделали тебя владельцем и законным обладателем прекраснейшего алмаза, чистота и достоинства которого восхищают всех ювелиров: все они согласно и единодушно утверждают, что чистота, блеск и другие качества его достигают пределов возможного совершенства, и ты сам того же мнения и не можешь привести ни одного довода против. Неужели же, несмотря на все это, тебе могло бы прийти в голову взять этот алмаз, положить его на наковальню и изо всех сил бить по нему молотом, чтобы убедиться в его предполагаемой крепости и доброкачественности? И если бы ты это сделал и камень выдержал столь жестокое испытание, что прибавилось бы к его ценности и славе? А если бы не выдержал (что вполне возможно), разве не погиб бы он безвозвратно? Конечно, владелец его прослыл бы в мнении света человеком безрассудным. Знай же, друг Ансельмо, этот прекрасный алмаз — Камила; так думаешь и ты сам и все окружающие; и бессмысленно подвергать этот алмаз опасности быть разбитым, ибо если он уцелеет — ценность его не увеличится, а если не выдержит и разобьется — подумай, что станется с тобой без него, и сколь основательно тебе придется обвинять себя в гибели и его и твоей собственной! Пойми, что нет на свете большей драгоценности, чем целомудренная и верная жена, и что вся честь женщины — в доброй славе, которой она пользуется среди людей. И раз ты знаешь, что поведение твоей жены выше всяких похвал, то почему же ты сомневаешься в этой истине? Друг мой, женщина — существо несовершенное, и не следует расставлять ей западни, потому что она может споткнуться и упасть; напротив, нужно удалять с ее пути все препятствия, чтобы она легко и без затруднений дошла до недостающего ей совершенства — до полной добродетели. Естествоиспытатели рассказывают, что, когда охотники хотят поймать горностая, зверька с белоснежной шерстью, они прибегают к следующей хитрости: заметив, по каким тропинкам он обыкновенно бегает, они покрывают их грязью и затем, завидев горностая, гонят его к этому месту; добежав до грязи, зверек останавливается, так как предпочитает сдаться и попасть в руки охотников, чем, пройдя по грязному месту, запачкаться и потерять свою белизну, которой дорожит он больше, чем свободой и жизнью. Честная и целомудренная жена подобна горностаю: добродетель ее чище и белее снега. Если ты хочешь, чтобы она не потеряла, а, наоборот, сохранила и соблюла ее, ты не должен подражать хитрости охотников; нельзя окружать ее грязью услуг и подарков назойливых воздыхателей, потому что, вероятно, и даже можно сказать, наверное, природа не наделила ее такой силой и стойкостью, чтобы могла она без чужой помощи перешагнуть и пройти через все засады. Необходимо их устранить, а ее направить к чистоте добродетели и красоте доброй славы. И еще можно сравнить добрую жену с зеркалом из прозрачного и блестящего хрусталя: дохни на него, и оно тотчас же потускнеет и затуманится. С честной женой нужно обращаться, как с реликвией: почитать, но не трогать. Ее следует ценить и охранять, как прекрасный сад, полный роз и других цветов; его хозяин не позволит входить в него и срывать цветы: достаточно издали, через прутья решетки наслаждаться его благоуханием. В заключение я хочу тебе прочесть несколько стихов из одной современной комедии, которые припомнились мне и, кажется, вполне подходят к предмету нашего разговора. Один благоразумный старик советует другому, у которого — молодая дочь, хранить ее, беречь и держать взаперти; между прочим, он говорит следующее:
Женщина — как есть стекло,
Потому не след судить,
Можно ли ее разбить,
Раз на свете все легко.
А похоже — может биться.
Лишь глупец не бережется:
Ведь рискует расколоться
Что не сможет починиться.
Все согласны с мыслью той,
Да и я согласен, зная,
Что, коль есть меж нас Даная,
Дождь найдется золотой.
Все, что я до сих пор говорил, Ансельмо, касалось тебя; разреши мне теперь сказать несколько слов и о себе. Прости мне мою пространную речь: этого требует твое положение, — ведь ты попал в лабиринт и хочешь, чтоб я тебя из него вывел. Ты называешь меня другом и хочешь лишить чести — это противоречит понятию дружбы. Более того: ты просишь, чтобы я сам тебя обесчестил. Что ты желаешь лишить меня чести — это ясно; ибо, как Камила увидит, что я добиваюсь ее любви, она, конечно, сочтет меня человеком бесчестным и низким, раз я замыслил и начал дело, столь несовместное с моим достоинством и нашей дружбой. Что ты просишь обесчестить тебя — это тоже несомненно, так как, заметив мои домогательства, Камила решит, что я считаю ее женщиной легкомысленной и только потому осмеливаюсь открыть ей мои порочные желания; она почувствует себя обесчещенной, а раз она принадлежит тебе, то позор ее падает и на тебя. Вот отчего мужа неверной жены обыкновенно называют постыдными и низкими именами, хотя бы он и не знал об измене жены, никогда не подавал ей для этого повода и не мог избежать этого несчастия, так как произошло оно не по его небрежности и беспечности; и все-таки, кто знает о поведении жены, относится к мужу не с сочувствием, а с некоторым презрением, хотя и понимает, что виноват в этом не он, а единственно ее порочный нрав. Я сейчас тебе объясню, почему муж неверной жены по справедливости считается обесчещенным, хотя бы он был непричастен, невиновен, ничего не знал и никогда не подавал повода. Надеюсь, что эти рассуждения тебе не наскучат, так как направлены они к твоему же благу. Когда Господь создал в земном раю нашего прародителя, он, по словам Святого Писания, навел на него сон и, пока Адам спал, вынул из его левого бока ребро и сотворил из него нашу прародительницу Еву. Проснулся Адам и, увидев Еву, сказал: «Ты — плоть от плоти моей и кость от костей моих». А Господь сказал: «Ради жены оставит человек отца своего и матерь свою и будут две плоти воедино». И тогда основано было святое таинство брака, узы которого одна смерть может расторгнуть. Такая сила и крепость в этом чудесном таинстве, что в нем два отдельных существа образуют единую плоть; и более того: у добрых супругов — две души, но единая воля. Вот почему, если муж и жена — единая плоть, все недостатки и несовершенства, оскверняющие тело жены, оскверняют и тело мужа, хотя бы, как я уже сказал, и не было в том его вины. Когда у тебя болит нога или другой член, — боль эту чувствует все тело, ибо все оно — единая плоть: голова чувствует боль лодыжки, хоть и не виновата она в этой боли; так и муж разделяет позор жены, потому что она и он — одно. Но так как наша мирская честь и бесчестие всегда связаны с плотью и кровью, то, следовательно, и доля бесчестия дурной жены должна пасть на мужа; хотя бы он и оставался в неведении, все же он опозорен. Подумай, Ансельмо, какой опасности ты подвергаешь себя, смущая душевный покой твоей доброй жены! Из праздного и безрассудного любопытства ты тревожишь тишину ее чистой души. Заметь, что выиграть ты можешь мало, а проиграть столько, что и сказать невозможно, — для этого у меня не хватит слов. Ежели же всех моих слов недостаточно, чтобы отвлечь тебя от этого дурного намерения, ищи себе другого сообщника: орудием твоего позора и несчастья я не стану, даже если из-за этого потеряю твою дружбу, — а большей потери я и представить себе не могу.
Сказав это, добродетельный и благоразумный Лотарио замолчал, а Ансельмо в раздумье и смущенье долго не мог вымолвить слова. Наконец он ответил:
— Ты видел, друг Лотарио, с каким вниманием я тебя слушал. Из твоих речей, примеров и сравнений я убедился, как велика твоя рассудительность и как сильна твоя истинная дружба. Я понимаю и соглашаюсь с тобой, что, настаивая на своем решении и отвергая твои советы, я бегу от добра и стремлюсь ко злу. Но на все это я тебе скажу: у женщин бывает болезнь, во время которой им хочется есть землю, штукатурку, уголь и еще худшие вещи, на которые и смотреть отвратительно; представь себе, что я сейчас болен такой же болезнью и, чтобы меня вылечить, нужно употребить хитрость, — и это будет не трудно, если ты, хотя бы притворно и небрежно, попытаешься ухаживать за Камилой. Она не настолько беззащитна, чтобы пасть в первом же бою. Я удовлетворюсь этим опытом, а ты исполнишь долг дружбы: не только возвратишь мне жизнь, но и докажешь мне, как крепка моя честь. Ты обязан это сделать еще вот почему: я твердо решил произвести испытание, а ты не допустишь, чтобы о своем безумии я сообщил кому-нибудь другому и рисковал честью, которую ты так бережно охраняешь. Ты говоришь, что Камила, заметив твои ухаживания, сочтет тебя бесчестным? Это имеет мало или, вернее, не имеет никакого значения; ибо, как только ты убедишься в ее верности, ты тотчас же расскажешь ей всю правду о нашей хитрости, и она станет уважать тебя по-прежнему. Ты рискуешь малым, а можешь дать мне великое удовлетворение; итак, прошу тебя, решись на это, как бы тебе ни было трудно. Повторяю, тебе стоит только начать, и я буду считать испытание законченным.
Лотарио понял, что воля Ансельмо непреклонна. Не находя больше ни примеров, ни доводов, чтобы его разубедить, и видя, что он грозит разгласить о своем преступном замысле, он решил, во избежание худшего зла, согласиться на просьбу; но задумал он повести дело так, чтобы и удовлетворить Ансельмо, и не смутить души Камилы. Он ответил, что не следует никому об этом рассказывать, так как он берет эту задачу на себя и приступит к ней, когда Ансельмо будет угодно. Тот нежно и любовно его обнял и поблагодарил за согласие, как за великую милость; они условились, что испытание начнется на следующий день, что Ансельмо снабдит Лотарио деньгами и драгоценностями для подарков и устроит так, чтобы тот мог встречаться с Камилой наедине. Он посоветовал Лотарио давать в честь Камилы серенады и писать ей стихи; если же это ему кажется слишком хлопотливым, Ансельмо сам будет это делать за него. Лотарио на все соглашался, но в мыслях у него было не то, что думал его друг. Сговорившись, они отправились к Ансельмо в дом, где Камила ждала мужа с беспокойством и тревогой, так как он вернулся позже, чем обыкновенно.
Лотарио оставил своего друга вполне удовлетворенным и пошел домой в задумчивости, не зная, как выйти с честью из столь безрассудного предприятия; но в ту же ночь он придумал способ, как обмануть Ансельмо и не оскорбить Камилы. На следующий день он пришел обедать к Ансельмо и был любезно встречен Камилой, которая очень радушно принимала и угощала его, как лучшего друга своего мужа. Когда кончился обед и убрали со стола, Ансельмо попросил Лотарио побыть с Камилой, пока он сходит по одному безотлагательному делу, и обещал вернуться через полтора часа. Камила стала уговаривать его остаться, а Лотарио предложил проводить, но Ансельмо не согласился и настоял на том, чтобы Лотарио не уходил до его возвращения, так как ему нужно будет переговорить с ним по одному очень важному делу. На прощанье он попросил Камилу занимать Лотарио, пока он не вернется. Он так искусно представил безусловную (вернее сказать, безумную!) необходимость для себя отлучиться, что никто бы не заподозрил его в притворстве.
Ансельмо ушел, а Камила и Лотарио остались вдвоем за столом, так как все слуги ушли обедать. Лотарио почувствовал, что желание его друга исполнилось, что вот он стоит на ристалище, а против него враг, который одной своей красотой может победить целый отряд вооруженных рыцарей: согласитесь, что Лотарио было чего бояться. И вот как он поступил: положил локоть на ручку кресла, подпер ладонью щеку и, извинившись перед Камилой за свою неучтивость, сказал, что до возвращения Ансельмо он хотел бы немного вздремнуть. Камила ответила, что на настиле ему будет удобнее, чем на кресле, и предложила лечь. Но Лотарио поблагодарил и остался спать в кресле. Вернувшись, Ансельмо застал жену в ее комнате, а Лотарио — спящим и подумал, что, так как он опоздал, они, должно быть, успели и поговорить и отдохнуть. С нетерпением стал он ждать пробуждения Лотарио, чтобы выйти с ним и расспросить о том, что было. Наконец его желание исполнилось, Лотарио проснулся, они вышли вместе, он спросил его, и тот ответил, что в первый раз он не мог открыть Камиле своих чувств, а пока только восхвалял ее красоту и уверял, что весь город говорит о ее красоте и уме; ему, мол, кажется, что для начала это хорошо; он войдет к ней в милость и расположит ее к тому, чтобы в следующий раз она слушала его с удовольствием: ведь сам дьявол прибегает к такой хитрости, когда хочет соблазнить человека, зорко следящего за его кознями; дух тьмы принимает образ духа света, обманывает прекрасной видимостью, а потом открывает свое настоящее лицо и торжествует, если только обман его не разоблачили в самом начале.
Все это очень понравилось Ансельмо, и он сказал, что каждый день, даже не уходя из дома, он будет удаляться в свою комнату под видом занятий делами, устраивая так, чтобы Камила оставалась наедине с Лотарио, не подозревая его хитрости. Так прошло много дней, в продолжение которых Лотарио не сказал Камиле ни одного слова, а Ансельмо он сообщал, что разговаривает с ней постоянно, но что до сих пор не заметил в ее поведении ничего предосудительного, и она не подала ему ни малейшего признака или тени надежды. Более того, она будто бы грозила все рассказать мужу, если только он не оставит своих преступных мыслей.
— Отлично! — сказал Ансельмо. — Камила устояла против слов, — теперь посмотрим, устоит ли она против дел. Завтра же я вручу тебе две тысячи золотых эскудо, которые ты ей предложишь и подаришь, и другие две тысячи на покупку драгоценностей, которые могли бы ее прельстить. Как бы ни были женщины добродетельны, все они — щеголихи и любят наряжаться, особенно, если они красивы. Пусть она устоит и против этого искушения, — тогда я буду вполне удовлетворен и не стану больше тебя утруждать.
Лотарио ответил, что, раз он начал дело, он доведет его до конца, хотя и не сомневается в своем полном поражении. На следующий день он получил четыре тысячи золотых, а с ними четыре тысячи затруднений, ибо он не мог придумать, как бы ему еще солгать. Наконец он решил сказать Ансельмо, что Камила столь же равнодушна к подаркам и обещаниям, как и к словам, и что незачем продолжать эту затею и напрасно терять время. Но судьба устроила иначе: однажды Ансельмо, оставив по обыкновению Камилу наедине с Лотарио, заперся у себя в комнате и через замочную скважину стал подсматривать и подслушивать, что они делают; тут он обнаружил, что больше чем за полчаса Лотарио не сказал Камиле ни слова, и ему стало ясно, что он не заговорит, пробудь он с ней хоть целый век. Тогда Ансельмо понял, что все ответы Камилы, о которых передавал ему его друг, были сплошной выдумкой и ложью. А чтобы проверить это, он вошел к ним в комнату и, отозвав Лотарио в сторону, спросил его, что нового и как настроение у Камилы. Лотарио сказал, что он не желает продолжать борьбу, ибо Камила отвечает ему так резко и сурово, что у него больше не хватает духа с ней разговаривать.
— Ах, Лотарио, Лотарио, — воскликнул Ансельмо, — как плохо ты исполняешь свой долг и как мало ты достоин моего великого доверия! Я только что следил за тобой через отверстие, в котором помещается вот этот ключ, и убедился, что ты не сказал Камиле ни одного слова, — из чего я заключаю, что и во все предыдущие свидания ты молчал. Если это так, — а, конечно, иначе быть не может, — то зачем ты меня обманываешь и своей уловкой лишаешь возможности без твоей помощи удовлетворить мое желание?
Ансельмо не продолжал; но и этих слов было достаточно, чтобы смутить и пристыдить Лотарио. Чувствуя себя уличенным во лжи, — что, по его мнению, затрагивало его честь, — он поклялся Ансельмо, что отныне будет стараться удовлетворить его, не обманывая: пусть Ансельмо подсматривает за ним, если хочет в этом убедиться, а впрочем, к подобным мерам не придется прибегать, так как он уверен, что его усердие рассеет вскоре все подозрения друга. Ансельмо поверил и, для того чтобы Лотарио мог действовать с полным удобством и без помех, решил на неделю уехать к одному приятелю, жившему в деревне неподалеку от города. Приятель этот по его просьбе стал усиленно приглашать его к себе, чтобы у Ансельмо, таким образом, был перед Камилой предлог для отъезда. Злополучный и безумный Ансельмо, что ты делаешь, что замышляешь, к чему стремишься! Посмотри, ты сам делаешь зло себе, замышляешь свой позор, стремишься к своей гибели! Добродетельна твоя жена Камила, в мире и покое обладаешь ты ею, ничто не нарушает твоего блаженства; желания ее не переступают за стены ее дома, ты — ее небо и земля, предмет ее мечтаний, цель ее стремлений, мера, которой меряется ее воля, согласуясь во всем с твоей волей и волей небесной. Все сокровища ее чести, красоты, добродетели и скромности — как драгоценные копи раскрыты перед тобой; ты можешь брать все, что в них есть, и все, что ты пожелаешь. Зачем же хочешь ты рыть землю и искать следов нового, невиданного клада? Ведь все может рухнуть, ибо сокровища эти держатся на слабых подпорках ее хрупкой природы. Знай же, что от человека, гоняющегося за невозможным, отнимется и возможное, как это выразил лучше меня поэт:
В буре я ищу погоду,
Здравия ищу в чуме,
Воли я ищу в тюрьме,
В незадаче — верность мне.
Перестал добра я ждать
От судьбы; она ж, подстать
Небу, ставит непреложно:
Раз прошу что невозможно,
И в возможном отказать.
На другой день Ансельмо уехал в деревню и, прощаясь, сказал Камиле, что во время его отсутствия Лотарио будет приходить обедать и следить за домом и что он просит ее относиться к его другу так, как она относится к нему самому. Скромная и верная Камила была огорчена таким приказанием и ответила, что неприлично в отсутствие мужа другому занимать его место за столом; если же Ансельмо дает этот приказ, не веря в ее уменье управлять домом, то пусть он на этот раз ее испытает и на опыте убедится, что она способна и на большее. Ансельмо ответил, что такова его воля и что она должна склонить голову и повиноваться. Камила сказала, что исполнит его желание, хоть и против своей воли. Ансельмо уехал, а на следующий день пришел Лотарио и был ею встречен любезно и с достоинством. Но она устраивала так, что никогда не оставалась с ним наедине: постоянно ее окружали слуги и служанки, а чаще всего сопровождала ее служанка по имели Леонела; они с ранних лет росли вместе в доме ее родителей, и поэтому Камила ее особенно любила и взяла с собой, выйдя замуж за Ансельмо. В течение первых трех дней Лотарио совсем не говорил с Камилой, хотя и мог бы, так как после обеда, убрав со стола, все слуги уходили наскоро поесть, — ибо Камила велела им возвращаться как можно скорее; а кроме того, она приказала Леонеле обедать раньше и никогда не оставлять ее одну. Но у служанки были другие мысли в голове: она пользовалась часами обеда, чтобы повеселиться, а поэтому нередко забывала о приказании своей госпожи и оставляла ее наедине с Лотарио, как если бы ее нарочно подговорили. Но скромный вид, строгое лицо и сдержанное обращение Камилы обуздывали язык Лотарио.
Однако, если добродетели ее заставляли его молчать, из этого проистекала другая, еще худшая для них обоих беда: уста его безмолвствовали, но мысль не бездействовала и могла подробно на досуге созерцать редкие достоинства и красоту Камилы, а были они таковы, что мраморная статуя — и та бы в нее влюбилась, не только живое сердце. Лотарио не говорил, но смотрел и думал: как достойна она любви! Эта мысль постепенно стала вытеснять его преданность Ансельмо. Тысячу раз хотел он бежать из города и скрыться так, чтобы Ансельмо не видел его, а он не видел Камилы, но наслаждение смотреть на нее удерживало его. Он делал усилия, боролся с собой, чтобы преодолеть и не испытывать этого наслаждения, и наедине с собой осуждал свое безумие, называя себя дурным другом и даже дурным христианином. Он рассуждал и сравнивал себя с Ансельмо, и эти сравнения сводились к тому, что ослепление и самоуверенность мужа преступнее, чем неверность друга; и если, думал он, ему так же легко оправдаться в своем грехе перед Богом, как он оправдается перед людьми, то ему нечего бояться наказания.
Наконец достоинства и красота Камилы, с помощью благоприятных обстоятельств, созданных неразумным мужем, восторжествовали над верностью Лотарио; и через три дня после отъезда Ансельмо, в продолжение которых Лотарио беспрестанно боролся со своим желанием, он, забыв обо всем и повинуясь лишь внушениям чувства, объяснился Камиле с таким волнением и страстью, что она, пораженная, не ответила ему ни слова, встала и ушла к себе в комнату. Но холодность ее не убила в нем надежды, которая рождается всегда вместе с любовью, — напротив, он полюбил ее еще больше. Для Камилы все это было столь неожиданно, что она не знала, как поступить; и, решив, что опасно и неприлично давать Лотарио повод к новым объяснениям, она в ту же ночь послала к Ансельмо слугу с письмом следующего содержания.
1
Вплоть до алтарей (лат.).
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.