Глава XL
в которой продолжается история пленника
Сонет
Святые души, что, от плоти бренной
Отрешены за праведное дело,
Возвысились от дальнего предела
К высокой тверди, чистой и блаженной;
Вы, что, пылая ревностью священной,
Так гневно состязались мощью тела,
Что ваша кровь и кровь врагов одела
Песчаный брег и округ моря пенный;
Жизнь, а не доблесть первой изменила
Руке бойцов, которая стяжала
И в поражении победный жребий,
И эта ваша скорбная могила
Меж башен и железа вас венчала
Земною славой и бессмертьем в небе.
— Да, это так, слово в слово, — сказал пленник.
— А сонет, посвященный форту, помнится, гласит так:
Сонет
От этого разгромленного края,
От башен, рухнувших в огне и в дыме,
Три тысячи отважных душ, живыми,
Взнеслись в блаженную обитель рая
Вослед за тем, как, тщетно напрягая
Мощь смелых рук, последние меж ними,
Изнурены трудами боевыми,
Угасли, жизнь железу отдавая.
Сия земля изведала немало,
И в наше время и во время оно,
Воспоминаний, скорбью окруженных;
Но праведней ее скупое лоно
Вовеки к небу душ не воссылало
И не носило тел, столь непреклонных.
Оба сонета всем понравились, а пленник, порадовавшись вести о своем товарище, продолжал свой рассказ:
— Завладев Голетой и фортом, турки отдали приказ Голету снести; форт же находился в таком состоянии, что и разрушать было нечего. И вот, чтобы облегчить и ускорить эту работу, они с трех сторон подвели под Голету мины, но им не удалось разрушить того, что казалось наименее крепким, — старых стен; а все, что уцелело от новых укреплений, построенных Фратино, разлетелось немедленно. Наконец эскадра возвратилась в Константинополь с триумфом и победой, а через несколько месяцев после этого умер мой хозяин Учали, по прозвищу Учали Фартакс, что по-турецки означает Шелудивый ренегат, каким он был в действительно, ибо у турок есть обычай называть человека или по какому-нибудь его недостатку, или по особому качеству; это потому, что у них существуют только четыре фамилии, происходящие от Оттоманского дома, а все остальные, как я уже сказал, именуются или по телесным недостаткам, или по душевным качествам. Этот Шелудивый, будучи рабом великого султана, греб на галере целых четырнадцать лет и, когда ему было уже года тридцать четыре, отрекся от своей веры из ненависти к одному турку, который на галере дал ему пощечину, и желания отомстить ему. И так велики были его достоинства, что ему не пришлось даже проходить позорными путями и дорожками, по которым обычно поднимаются фавориты султана, и он вскоре был назначен королем Алжира, а затем морским генералом, — третья должность по важности в турецком государстве. Родом он был из Калабрии, имел добрую душу и с большой человечностью относился к своим рабам; а было их у него три тысячи, и после его смерти, согласно оставленному им завещанию, они были распределены между великим султаном (который считается наследником каждого своего подданного и получает свою долю наравне с сыновьями покойного) и его ренегатами. Я достался одному ренегату-венецианцу, который раньше служил юнгой на корабле; захваченный в плен Учали, он так расположил его к себе, что вскоре сделался одним из его любимцев, а потом превратился в ренегата такого свирепого, какого еще свет не видывал. Звали его Асан Ага: он очень разбогател и был назначен королем Алжира. С ним я и отправился туда из Константинополя, радуясь, что буду жить ближе к Испании, — не потому, чтобы я собирался написать кому-нибудь о своем бедствии, нет, но я надеялся, что в Алжире судьба будет ко мне благосклоннее. В Константинополе я испробовал тысячи способов, пытаясь бежать, но ни разу мне не посчастливилось найти удобный случай; в Алжире же я рассчитывал найти другие способы и добиться того, о чем я так мечтал, ибо надежда на свободу никогда меня не покидала, и когда в том, что я замышлял, подготовлял и приводил в исполнение, успех не соответствовал намерению, я не падал духом и тотчас же придумывал и находил новую надежду, хотя бы слабую и жалкую, которая меня поддерживала. Вот какими мыслями питал я душу, сидя в тюрьме, или, как ее называют турки, баньо, где помещались пленники-христиане, как рабы короля и некоторых частных лиц, так и рабы альмасена, другими словами, рабы городского совета, посылаемые на постройки и другие городские работы. Этим последним особенно трудно выйти на свободу, так как они принадлежат не отдельному лицу, а общине и поэтому, если бы они даже достали выкуп, им некому его предложить. В этих тюрьмах, как я уже сказал, некоторые частные лица города тоже держат своих рабов, в особенности, если ждут за них выкуп, так как невольники живут там в хороших условиях и под надежным присмотром, пока не придет за них выкуп. Также и невольники короля, за которых ожидается выкуп, посылаются на работу с остальной партией только в том случае, если выкуп запаздывает, ибо тогда, чтобы заставить их хлопотать о нем более настойчиво, их гоняют на работу и на рубку леса, — а это труд нелегкий.
Я тоже попал в число ожидающих выкупа, так как, хотя я и заявил, что средства мои ничтожны и на родине у меня нет никакого имущества, мавры, узнав, что я капитан, мне не поверили и включили в партию дворян и выкупных невольников. Цепи, в которые меня заковали, были знаком не столько рабства, сколько ожидаемого выкупа; и так проводили мы дни в этом баньо, в обществе дворян и многих знатных людей, отмеченных и предназначенных для выкупа. Часто, или лучше сказать постоянно, страдали мы от голода и лишений, но ничто так не мучило нас, как невиданные и неслыханные жестокости нашего господина по отношению к христианам: их мы видели и о них мы слышали на каждом шагу. Каждый день одного он вешал, другого сажал на кол, третьему рубил уши, и все — по ничтожному поводу или совсем без повода, так что сами турки понимали, что поступает он так для собственного удовольствия, ибо природа сотворила его извергом рода человеческого. Только с одним испанским солдатом, по имени Сааведра, обращался он хорошо; хотя последний, чтобы вырваться на свободу, пускался на такие предприятия, о каких турки не скоро забудут, — тем не менее Асан Ага ни разу его не ударил, ни разу не приказал его избить и никогда не сказал ему дурного слова, меж тем как мы все со страхом думали, что за самую малую из своих проделок он будет посажен на кол, да и сам он не раз этого опасался. Если бы время мне позволило, я рассказал бы вам о кое-каких подвигах этого воина, и я уверен, что они заинтересовали и удивили бы вас куда больше, чем моя история.
Но возвращаюсь к моему рассказу. На двор нашей тюрьмы выходили окна дома одного богатого и знатного мавра: по тамошнему обычаю, они напоминали скорее щели, чем окна, и к тому же они были еще закрыты частыми и плотными камышовыми занавесками. Случилось раз, что стоял я с тремя товарищами на крыше нашей тюрьмы, и от нечего делать мы пробовали прыгать с цепями на ногах; кроме нас, там никого не было, так как все остальные ушли на работу. Внезапно поднял я глаза и увидел, что из одного из закрытых окошек свешивается тростинка, а на конце ее привязан платок; тростинка двигалась и раскачивалась, как будто подавая знак, чтобы ее схватили. Поглядели мы на нее, и наконец один из нас отправился под окно посмотреть, бросят ли ему эту тростинку, или что вообще с ней сделают. Но не успел он подойти, как рука, державшая тростинку, подняла ее вверх и помахала ею вправо и влево, как будто качнула головой, желая сказать: нет. Он отошел, и тростинка снова опустилась и стала раскачиваться, как и прежде. Отправился второй из моих товарищей, но и с ним случилось то же, что с первым. Наконец пошел третий — и с ним повторилось то же, что с первыми двумя. Увидев это, я тоже решил попытаться счастья, и как только я стал под окном, тростинка упала на двор тюрьмы прямо к моим ногам. Я поспешил отвязать платок: на нем был узелок, а в узелке я нашел десять сияни — золотых монет низкой пробы, имеющих хождение у мавров: каждая из них на наши деньги стоит десять реалов. Излишне рассказывать, как я обрадовался находке; я с радостью и удивлением размышлял, откуда мог свалиться на нас такой подарок, к тому же предназначенный мне, так как то, что тростинка была брошена не другим, а только мне, ясно доказывало, что имели в виду не кого иного, как меня. Я спрятал свои денежки, сломал тростинку, вернулся на вышку, посмотрел на окошко и увидел, что в нем появилась белоснежная ручка, которая отворила окно и тотчас же его захлопнула. Тогда мы поняли, что это благодеяние оказала нам женщина, живущая в этом доме, и, чтобы выразить нашу благодарность, мы сделали ей салем по мавританскому обычаю, то есть наклонили голову, согнулись пополам и приложили руки к груди. Через некоторое время из окна спустили маленький крестик из тростника и тотчас же подняли обратно. Этот знак внушил нам мысль, что в этом доме живет пленница-христианка и что это она нам помогает, но вскоре мы отбросили это предположение, заметив, что рука слишком бела и на ней много браслетов. Поэтому мы решили, что эта женщина хоть и христианка, но из ренегаток, которых мавры, их хозяева, часто берут в законные жены, да еще почитают это за счастье, так как они ценят их гораздо больше, чем жен из своего народа.
Во всех наших рассуждениях мы были очень далеки от истины. С этого дня мы только и делали, что смотрели на окошко, как кормчий смотрит на север, и все ждали, не появится ли наша путеводная звезда — тростинка; но прошло две недели, в течение которых мы не видели ни тростинки, ни руки, ни какого-либо другого знака. И, хотя мы с большим усердием старались разузнать, кто живет в этом доме и нет ли там христианки-ренегатки, никто ничего не мог нам сообщить. Известно было только, что живет там один мавр, очень богатый и важный, по имени Аджи Морато, бывший раньше губернатором Ла Паты, — должность, которая считается у них одной из самых почетных. И вот, когда мы меньше всего надеялись, что на нас прольется новый дождь сияни, вдруг снова появилась тростинка с платком, на котором был завязан узел потолще, чем в первый раз; и случилось это опять в такой час, когда в тюрьме никого, кроме нас, не было. Мы проделали тот же опыт, что и раньше: сначала подошли по очереди три моих товарища, но тростинка снова ускользнула от них и упала только тогда, когда подошел я. Я развязал узелок и нашел в нем сорок испанских золотых и письмо, написанное по-арабски; в конце его был начертан большой крест. Я поцеловал крест, спрятал золотые, вернулся на крышу, мы проделали наши салемы, снова мелькнула ручка, я показал знаками, что письмо у меня, и окошко закрылось. Мы были поражены и обрадованы этим происшествием. Никто из нас не понимал по-арабски, и нам всем страстно хотелось узнать, что заключается в письме, но найти кого-нибудь, кто бы нам его прочел, было очень трудно. Наконец я решил довериться одному ренегату родом из Мурсии, который заверял меня в своей дружбе и был связан со мною такими обязательствами, что не мог, как мне казалось, не соблюсти порученной ему тайны: дело в том, что многие ренегаты, собираясь вернуться в христианские страны, запасаются записками от наиболее видных пленников, в которых те, поскольку могут, удостоверяют, что такой-то ренегат — человек честный, что он всегда хорошо относился к христианам и что при первом же удобном случае намеревается бежать. Некоторые достают эти свидетельства с добрыми намерениями, другие же запасаются ими из хитрости и на всякий случай: бывает, что, грабя христианские страны, они сбиваются с дороги и попадают в плен, — и вот, тогда, предъявив эти бумаги, они и говорят, что по этим документам видно, с какой целью они прибыли, — что они намерены остаться у христиан и только потому приняли участие в турецком набеге. Таким способом они предохраняют себя от опасностей первой встречи, благополучно примиряются с церковью, а затем, при благоприятном случае, возвращаются обратно в Берберию и продолжают заниматься тем же, чем занимались раньше. Есть и такие, которые достают эти бумаги и пользуются ими с похвальной целью и остаются в христианских странах. Одним из последних и был мой друг, и у него имелись записки от всех наших товарищей, с самыми лучшими рекомендациями; если бы мавры нашли на нем эти бумаги, они сожгли бы его живьем. Я знал, что он отлично владеет арабским языком и не только говорит, но и пишет на нем. Но все же, прежде чем открыться ему во всем, я просто попросил его прочесть мне письмо, которое я будто бы нашел в углу своей каморки. Он развернул его и довольно долго разглядывал и разбирал, бормоча сквозь зубы. Я спросил, понимает ли он, что написано: он ответил, что прекрасно понимает и что, если мне угодно, переведет мне его слово в слово: я должен только принести ему перо и чернила, — тогда-де он переведет лучше. Мы немедленно дали ему то и другое, он стал переводить и, кончив, сказал:
— Вот по-испански буквальный перевод того, что в письме написано по-арабски; при этом имейте в виду, что «Лела Марие́н» означает всюду: «Госпожа наша Дева Мария».
Мы прочли письмо, в котором заключалось следующее:
Когда я была ребенком, у моего отца была невольница, которая на нашем языке научила меня христианской зале́ и много рассказывала мне о Леле Марие́н. Христианка эта умерла, и я знаю, что пошла она не в огонь, а к Аллаху, ибо после видела я ее два раза, и она велела мне отправиться в землю христиан, чтобы повидать Лелу Марие́н, которая очень меня любит. Не знаю, как туда попасть. Многих христиан видела я из моего окна, но ты один показался мне достойным дворянином. Я — девушка, очень красива и могу захватить с собою много денег; подумай, не можешь ли ты устроить так, чтобы отправиться со мной, и там, если захочешь, ты станешь моим мужем, а если не захочешь, то и это не беда: Лела Марие́н найдет мне другого жениха. Я это написала, а ты дай прочесть только надежному человеку и не доверяй маврам, так как все они лукавы. Это меня очень тревожит, и я бы хотела, чтобы ты никому не открывался, потому что, если мой отец об этом узнает, он бросит меня в колодец и закидает камнями. Я прикреплю к тростинке нитку; привяжи к ней ответ, а если у тебя нет никого, кто бы мог написать по-арабски, то объясни мне знаками, — Лела Марие́н поможет мне тебя понять. Да хранит тебя она и Аллах и этот крест, который я целую много раз, как мне велела делать невольница.
Судите сами, сеньоры, как должно было нас удивить и обрадовать содержание этого письма. Нам трудно было скрыть нашу радость, и ренегат догадался, что письмо было не случайно найдено, а действительно написано одному из нас. Поэтому он нас попросил, если только догадка его справедлива, довериться ему вполне и рассказать все, так как он для нашего освобождения готов рискнуть своей жизнью. Говоря это, он достал с груди металлический крест и со слезами поклялся тем, кто был на нем изображен и в кого он, хоть и злодей и грешник, крепко и искренне верил, — что он не предаст нас и сохранит тайну, которую нам будет угодно ему открыть, ибо он предполагал и почти был уверен, что с помощью той, которая написала письмо, мы все получим свободу, а он достигнет наконец своей заветной цели — вернуться в лоно матери Святой Церкви, от которой по неведению и греховности он оторвал себя и отсек, как отсекают гниющий член. Говорил он это, обливаясь слезами и с видом такого искреннего раскаяния, что мы все единодушно согласились открыть ему всю правду и сообщить все без малейшей утайки. Мы указали ему на окошечко, откуда спускалась тростинка, и он заметил этот дом и обещал приложить старания, чтобы узнать, кто в нем живет. Затем мы порешили, что следует ответить на письмо мавританки, и так как теперь среди нас был человек, знающий по-арабски, то ответ был составлен немедленно; содержание того, что я продиктовал ренегату, помню я слово в слово, ибо ни одна из существенных подробностей этого происшествия не изгладилась у меня в памяти, да, вероятно, и не изгладится до самой моей смерти. Итак, вот что я ответил мавританке:
Истинный Аллах да хранит тебя, моя сеньора, а с ним благословенная Марие́н, истинная Мать Господня, которая, любя тебя, вложила тебе в сердце желание поехать в землю христианскую. Моли ее, да вразумит она тебя и откроет путь к исполнению этого намерения: ибо велика ее благость, и она услышит тебя. От своего имени и от имени всех находящихся вместе со мной христиан обещаю тебе сделать для тебя все, что будет в наших силах, хоть бы пришлось умереть за тебя. Напиши мне и сообщи, что ты намерена предпринять, и я тотчас же тебе отвечу: ибо великий Аллах послал нам пленника-христианина, который умеет говорить и писать на твоем языке, как ты можешь убедиться по этому письму. Итак, без всяких опасений ты можешь сообщать нам все, что тебе будет угодно. Что же до твоих слов, что, прибыв в христианскую землю, ты хотела бы стать моей женой, то я обещаю тебе это как добрый христианин, и знай, что христиане держат свои обещания лучше, чем мавры. Да хранит тебя Аллах и Марие́н, Мать Его.
После того как это письмо было написано и запечатано, я подождал два дня, пока баньо опять опустеет, и, когда это случилось, стал на обычном месте на крыше, выжидая появления тростинки, которая не замедлила показаться. Хоть я и не мог различить, кто стоял за занавеской, но, увидев тростинку, я показал письмо, давая этим понять, что прошу спустить нитку. Нитка уже была прикреплена к тростинке, и я привязал к ней письмо; через некоторое время звезда наша — тростинка — показалась снова, и на конце ее был платок, как белое знамя мира. Она упала, я ее поднял и нашел в платке более пятидесяти эскудо, в разной серебряной и золотой монете; они в пятьдесят раз усилили нашу радость и укрепили надежду на освобождение. Той же ночью вернулся наш ренегат и сказал нам, что, по его сведениям, в доме этом действительно живет тот самый мавр, о котором нам говорили, по имени Аджи Морато, что он необыкновенно богат и что у него единственная дочь, наследница всего его имущества; все в городе в один голос уверяют, что она самая красивая девушка во всей Берберии; многие вице-короли приезжали просить ее руки, но она упорно не соглашалась выходить замуж. Ренегат узнал также, что была у нее невольница-христианка, которая умерла несколько лет тому назад. Все эти сведения вполне соответствовали тому, что нам было известно из письма.
Мы стали совещаться с ренегатом, каким бы способом нам похитить мавританку и бежать с ней в христианские земли, и наконец порешили мы подождать второй весточки от Зораиды: так звали ту, которая ныне желает называться Марией. Ибо нам было ясно, что только она одна, а не кто-либо другой, может помочь нам найти выход из наших затруднений. На этом мы и остановились, и ренегат стал убеждать нас не беспокоиться, говоря, что он готов погибнуть, лишь бы добыть нам свободу. В течение четырех дней баньо был полон народу, и по этой причине четыре дня тростинка не появлялась. Наконец, когда баньо опять опустел, она снова показалась; но на этот раз узел на ней был таким пузатым, что казалось, предвещал весьма приятное разрешение от бремени. Тростинка с узелком опустилась передо мной; я нашел, кроме письма, сто эскудо только в золотой монете. Ренегат был тут же; мы отвели его в наше помещение и дали прочесть письмо, которое он перевел так:
Я не знаю, сеньор мой, как нам сделать, чтобы уехать в Испанию, и Лела Марие́н тоже ничего мне не сказала, хотя я ее и спрашивала. Но вот что можно устроить: я передам вам через окно очень много золотых монет, а вы выкупите себя и ваших друзей, и пусть один из вас отправится в христианскую землю, купит там фелюгу и вернется в ней за остальными. А меня вы найдете в загородном доме отца, что у Бабазонских ворот, неподалеку от морского берега: там я буду проводить лето с отцом и слугами. Оттуда ночью вы легко сможете меня похитить и отвезти к лодке. И не забудь, что ты должен на мне жениться, а если ты этого не сделаешь, я попрошу Марие́н тебя наказать. Если ты никому не можешь доверить покупку фелюги, так выкупи себя и отправляйся сам: я знаю, что ты вернешься вернее, чем кто-либо другой, ибо ты дворянин и христианин. Постарайся узнать, где находится наш сад. Когда ты станешь прогуливаться по двору, я пойму, что, значит, в баньо никого нет, и передам тебе много денег. Да хранит тебя Аллах, о господин мой.
Вот что содержало и гласило это второе письмо. Как только мои товарищи ознакомились с ним, каждый наперебой стал просить, чтобы его выкупили, обещая уехать и точно вернуться к сроку; то же предложил и я. Но ренегат воспротивился этому, говоря, что он ни в коем случае не позволит, чтобы один попал на свободу раньше, чем все другие: он-де по опыту знает, что освободившиеся плохо исполняют обещания, данные ими в плену; уже не раз многие знатные пленники прибегали к этому способу, выкупая одного из своих и отправляя его с деньгами в Валенсию или на Майорку, чтобы он снарядил там фелюгу и вернулся на ней за оставшимися, и уехавшие никогда не возвращались, ибо радость обретения свободы и боязнь снова утратить ее заставляли забывать обо всех обязательствах на свете. И в подтверждение своих слов он вкратце рассказал нам случай, совсем недавно происшедший с некими кабальеро христианами; и хотя в этой стране на каждом шагу случаются происшествия ужасные и удивительные, но даже и здесь это событие показалось необыкновенным. В заключение он заявил, что можно и должно сделать следующее: деньги, предназначенные для выкупа одного из нас, отдать ему на приобретение тут же, в Алжире, фелюги, как будто для торговли с Тетуаном и всем побережьем; будучи хозяином этого судна, он без труда может вывести нас из тюрьмы и посадить на фелюгу. А тем более, если мавританка, согласно своему обещанию, даст денег, чтобы выкупить всех; выйдя на свободу, мы можем сесть на судно хотя бы средь бела дня. Гораздо большее затруднение состоит в том, что мавры не разрешают ренегатам ни покупать, ни иметь никаких судов, кроме больших кораблей, ибо они опасаются, что тот, кто приобретает фелюгу, особенно, если он испанец, замышляет бежать на ней в христианские страны. Но ренегат надеялся устранить и это препятствие, купив фелюгу пополам с одним мавром-тагарином и предоставив ему долю в торговых барышах: под этим прикрытием он станет ее хозяином, а уж тогда все остальное устроится само собой.
Мне и моим товарищам казалось более благоразумным отправить за фелюгой кого-нибудь на Майорку, как нам это советовала мавританка, но мы не посмели перечить ренегату, боясь, что, если мы не исполним его желания, он донесет на нас и откроет наше соглашение с Зораидой; тогда и мы погибнем, и погубим ту, за которую готовы умереть. Итак, мы решили предаться в руки Господа Бога и ренегата. Тотчас же мы сообщили Зораиде, что исполним все ее советы, ибо они так разумны, что, кажется, сама Лела Марие́н внушила их, и что от нее самой зависит отложить это дело или приступить к нему немедля; в заключение я снова предложил ей стать моей женой. И вот, на следующий день, когда случайно баньо опять был пуст, она в несколько приемов с помощью тростинки и платка передала нам две тысячи золотых эскудо, а с ними письмо, в котором говорилось, что в ближайшую джуму, то есть пятницу, она переезжает в загородный дом своего отца и что до отъезда передаст нам еще денег, а что если этой суммы не хватит, нам стоит только дать ей знать, и она достанет нам, сколько мы попросим, так как у отца ее так много денег, что он и не заметит пропажи, тем более, что все ключи в ее руках.
Мы сейчас же дали пятьсот эскудо ренегату на покупку фелюги; восемьсот я вручил одному валенсианскому купцу, который в ту пору находился в Алжире, и на честное слово он выкупил меня у короля, пообещав внести деньги, как только прибудет корабль из Валенсии; сразу заплатить он не решился, так как король мог заподозрить, что выкуп за меня хранится у него давно и что он молчал об этом, желая на нем нажиться. Одним словом, мой господин был так подозрителен, что я никоим образом не мог пойти на то, чтобы заплатить ему немедленно. В пятницу Зораида должна была отправиться в загородный дом, а в четверг она передала нам еще тысячу эскудо и известила нас о своем отъезде, прося меня ознакомиться с местоположением этого дома, как только я внесу за себя выкуп, и изыскать способ повидаться с нею там. Я ответил ей в немногих словах, что исполню ее желание и прошу ее обратиться к Леле Марие́н со всеми теми молитвами, каким научила ее невольница. После этого я устроил выкуп всех трех наших товарищей, сделав это для того, чтобы облегчить наш выход из баньо, а также, чтобы они не волновались понапрасну: ибо, увидев, что я себя выкупил, а их нет, хотя денег для этого было достаточно, — они могли подпасть соблазну дьявола и чем-нибудь повредить Зораиде. Правда, я знал их слишком хорошо, чтобы этого бояться, но все же мне не хотелось рисковать нашим делом. Поэтому я выкупил их тем же способом, как и себя: вручил деньги купцу, который с полной уверенностью и безопасностью за них поручился. Однако нашего тайного плана мы ему не открыли, ибо считали это опасным.