Глава XLI
в которой пленник продолжает свой рассказ
Не прошло и двух недель, как у нашего ренегата уже была превосходная фелюга, в которой помещалось более тридцати человек. Чтобы придать всему этому вполне естественный вид, он решил предпринять путешествие в Сарджел — порт в шестидесяти милях от Алжира в сторону Орана, где происходит крупная торговля сушеными фигами. Он совершил эту поездку два или три раза в сопровождении мавра-тагарина, о котором я уже упоминал. Тагаринами в Берберии называют мавров арагонских, а гранадских называют муде́харами; в Фесском же королевстве муде́харов зовут эльчами, и король этой страны из них набирает свои войска. Всякий раз по дороге в Сарджел ренегат бросал якорь в небольшой бухте, отстоявшей на расстоянии двух выстрелов из арбалета от дома, в котором ждала нас Зораида. И там со своими гребцами маврами он, как будто невзначай, творил свою залу или же в шутку проделывал то, что впоследствии намеревался сделать в действительности: а именно, отправлялся в сад Зораиды и просил фрукты, и отец ее, хоть его и не знал, все же ему не отказывал. Впоследствии он мне сообщил, что пытался повидать Зораиду и сказать ей, что я поручил ему отвезти ее в христианские земли и что ей нечего беспокоиться; но ему ни разу не удалось с нею встретиться, потому что мавританки не показываются ни туркам, ни маврам, разве только по приказанию отца или мужа (с христианскими же пленниками они встречаются и беседуют даже больше, чем следовало бы). А мне было бы неприятно, если бы ему удалось с ней поговорить, так как она могла бы встревожиться, видя, что ее дело доверено ренегату. Но Господь, решивший иначе, не допустил, чтобы доброе желание ренегата было удовлетворено. Последний, убедившись, что он в полной безопасности может ездить в Сарджел и обратно, бросая якорь, где и как ему заблагорассудится, что его товарищ, мавр-тагарин, всецело подчиняется его желаниям, что я уже выкуплен и что остается только отыскать нескольких христиан-гребцов, — попросил меня выбрать из числа пленных тех, кого я хотел бы взять с собой, кроме трех уже выкупленных товарищей, и уговориться с ними, чтобы они были готовы к ближайшей пятнице, — ибо на этот день был назначен наш отъезд. Тогда я столковался с двенадцатью испанцами, отличнейшими гребцами, которые все могли свободно покинуть город. Найти такое количество людей было большой удачей, потому что уже двадцать кораблей отправились в плаванье, забрав всех свободных гребцов; я бы и этих не нашел, если бы их хозяин не остался на лето на берегу, желая закончить постройку галеры, находившейся на верфи. Я им в кратких словах приказал в ближайшую пятницу тайком и поодиночке выйти из города, отправиться к дому Аджи Морато и ждать там моего прихода. Это приказание я дал каждому в отдельности и прибавил, что если они встретят там других христиан, то пусть скажут им только, что я велел им дожидаться в этом месте.
Покончив с этим делом, я приступил к другому, которое было мне более по сердцу: нужно было сообщить Зораиде, в каком положении находится наше дело, для того чтобы она была предупреждена и осведомлена и не испугалась нашего внезапного нападения, ибо она не могла предположить, что фелюга так скоро прибудет из христианских стран. Итак, я решил пройти к ней в сад и попытаться ее повидать; и вот, накануне моего отъезда, я отправился туда, как будто для того, чтобы собрать травы. Первый человек, с которым я там столкнулся, был отец Зораиды: он заговорил со мной на языке, на котором во всей Берберии и даже в Константинополе объясняются между собой мавры и пленные; язык этот — ни мавританский, ни кастильский, ни вообще наречие какой-нибудь страны, а просто смесь всех языков, но мы на нем отлично друг друга понимаем. Так вот, на этом-то языке он и спросил меня, кто я такой и чего ищу в его саду. Я ответил, что я невольник арнаута Мами (сказал я это потому, что, по моим достоверным сведениям, арнаут Мами был его близким другом), и прибавил, что ищу разных трав, чтобы изготовить салат. Тогда он меня спросил, можно ли меня выкупить или нет, и сколько требует за меня мой хозяин. Пока он меня спрашивал, а я ему отвечал, из дома вышла в сад прекрасная Зораида, уже давно меня заметившая. И так как мавританки, как я уже сказал, нисколько не боятся показываться христианам и не сторонятся их, то она не постеснялась подойти к отцу, который со мной разговаривал; более того, как только Аджи Морато увидел, что она медленно направляется к нам, он позвал ее и велел подойти поскорее.
Невозможно было бы описать вам необыкновенную красоту и грацию моей возлюбленной Зораиды, пышность и изящество ее наряда; скажу только, что в ее косах не было столько волос, сколько было жемчуга на ее прекрасной груди, в ушах и на голове. На щиколотках ее ног, обнаженных по тамошнему обычаю, были надеты две каркаджи (так называются по-мавритански кольца или браслеты, которые носят на ногах) из чистейшего золота, усыпанные таким множеством алмазов, что отец ее, как впоследствии она мне говорила, оценивал их в десять тысяч дублонов, да и запястья на ее руках стоили не меньше. На ней было много великолепного жемчуга, — ибо у мавританских женщин драгоценный жемчуг, крупный и мелкий, считается самым пышным украшением. Поэтому у мавров жемчуга больше, чем у всех остальных народов; а про отца Зораиды ходила молва, что он обладает не только большим количеством самого лучшего во всем Алжире жемчуга, но и капиталом в двести тысяч испанских эскудо, и госпожой всего этого богатства была та, что ныне стала моей супругой. Если после всех перенесенных бедствий она осталась такой, какой вы ее видите, посудите, сеньоры, какой должна была она быть в роскошном наряде и во времена благополучия. Ведь известно, что у многих женщин красота меняется в зависимости от времени и обстоятельств, уменьшаясь или увеличиваясь от случая; и вполне естественно, что страсти души то возвышают, то принижают ее, а чаще всего губят. Одним словом, в тот момент и ее красота и ее убор достигали предела совершенства, — по крайней мере, ничего более прекрасного до тех пор я не видел, и помня, скольким я ей обязан, я решил, что это богиня сошла с неба на землю, чтобы спасти и осчастливить меня.
Когда она подошла, отец объяснил ей на их языке, что я — невольник его друга, арнаута Мами, и пришел набрать трав для салата. Она заговорила на том смешанном языке, о котором я уже упоминал, и спросила меня, дворянин ли я и почему я еще себя не выкупил. Я ответил ей, что я уже свободен и что по размеру моего выкупа нетрудно заключить, как меня высоко оценил мой хозяин: я должен был выплатить ему тысячу пятьсот солтани. Тогда она сказала:
— Поистине, если бы ты принадлежал моему отцу, я бы настояла, чтобы он не отдавал тебя и за сумму в два раза большую, потому что вы, христиане, лжете во всех ваших речах и притворяетесь бедняками, чтобы обмануть мавров.
— Быть может, это и так, сеньора, — отвечал я, — но с моим господином я поступил по совести, и так поступаю и буду поступать с кем бы то ни было.
— А когда ты уезжаешь? — спросила Зораида.
— Надеюсь, завтра, — ответил я, — потому что в гавани стоит французский корабль, который завтра снимается с якоря, и я думаю уехать на нем.
— Разве не лучше, — возразила Зораида, — подождать корабля из Испании и уехать на нем, чем отправляться с французами, которые вам не друзья?
— Нет, — ответил я, — если бы подтвердился слух, что вскоре прибудет корабль из Испании, я бы, конечно, его подождал, но все же вероятнее, что я уеду завтра, ибо у меня столь сильное желание увидеть родину и людей, близких моему сердцу, что, если иной, более удобный случай уехать запоздает, я не стану его дожидаться.
— Ты, должно быть, оставил на родине жену, — сказала Зораида, — и торопишься уехать, чтобы увидеться с нею?
— Нет, — ответил я, — жены я не оставлял, но дал слово жениться, как только вернусь на родину.
— А красива та, которой ты дал слово? — спросила Зораида.
— Так красива, — ответил я, — что лучшей похвалы ей я не найду, чем сказав, что она, право, очень похожа на тебя.
Услышав это, отец Зораиды громко рассмеялся и сказал:
— Клянусь Аллахом, христианин, твоя невеста действительно красавица, если она похожа на мою дочь, ибо Зораида — самая красивая девушка во всем нашем королевстве. Не веришь, так посмотри на нее и увидишь, что я говорю правду.
В течение почти всего этого разговора отец Зораиды служил нам переводчиком, так как был более сведущ в языках. Действительно, хоть она и говорила на ломаном языке, который, как я уже сказал, употребляется в этих странах, все же она больше изъяснялась знаками, чем словами. Так мы толковали о том, о сем, как вдруг прибежал мавр и закричал, что через забор и стены сада перелезли четыре турка, которые рвут фрукты, хотя они еще не созрели. И старик и Зораида сильно взволновались, ибо все мавры обычно вполне естественно боятся турок, особенно солдат, которые так дерзки и пользуются такой властью над подчиненными им маврами, что обращаются с ними хуже, чем со своими рабами. Поэтому отец сказал Зораиде:
— Дочь моя, ступай домой и хорошенько запрись, а я пойду разговаривать с этими собаками. Ты же, христианин, кончай собирать свои травы, а потом отправляйся в добрый час, и да поможет тебе Аллах благополучно вернуться на родину.
Я поклонился ему, и он ушел к туркам, оставив меня вдвоем с Зораидой. Та сделала вид, что идет домой, как ей было приказано, но, едва только отец скрылся за деревьями сада, она вернулась ко мне и с глазами, полными слез, сказала:
— Та́мшиши, кристиано, та́мшиши? (что значит: ты уезжаешь, христианин, ты уезжаешь?)
Я ей ответил:
— Да, сеньора, но без тебя — ни за что. Жди меня в первую джуму и не пугайся, когда нас увидишь. Мы непременно уедем в христианские земли.
Я все ей объяснил так, что она поняла все мои слова; затем обвила мне одной рукой шею и, опираясь на меня, дрожащими шагами направилась к дому. Это могло бы очень плохо для нас кончиться, если бы судьбе не было угодно устроить иначе, ибо, когда мы шли, обнявшись так, как я только что сказал, отец Зораиды, прогнав турок, повернул назад и увидел, что она обвивает рукой мою шею; да и мы увидели, что он нас увидел. Но находчивая и разумная Зораида не сняла своей руки, а напротив, еще теснее прижалась ко мне, положив голову мне на грудь и немного согнула колени, как бы ясно этим показывая, что готова лишиться чувств, а я, в свою очередь, сделал вид, что поддерживаю ее, словно нехотя. Отец подбежал к нам и, видя состояние дочери, спросил, что с ней, и, не получив ответа, сказал:
— Ну, конечно, она испугалась вторжения этих собак, и ей стало дурно.
Потом, приняв ее из моих рук, положил ее голову себе на грудь, а она с глубоким вздохом приоткрыла еще влажные от слез глаза и сказала мне:
— Амеши, кристиано, а́меши (что значит: уходи, христианин, уходи).
На что отец ответил:
— Зачем христианину уходить? Ведь он не сделал тебе никакого зла, а турки уже убрались. Не бойся, никто тебя не обидит; говорю тебе, что турки, по моей просьбе, ушли, откуда явились.
— Они-то ее и испугали, сеньор, — сказал я отцу Зораиды; — но, раз она велит мне уходить, я не хочу ее огорчать. Оставайтесь с Богом, а я, если ты разрешишь, приду еще раз, когда мне понадобятся травы для салата, ибо господин мой говорит, что ни в одном саду нет лучших трав для салата, чем у тебя.
— Можешь приходить, когда тебе захочется, — сказал Аджи Морато, — ибо моя дочь сказала это не потому, чтобы ты или другой какой-нибудь христианин были ей неугодны. Она хотела сказать туркам «уходите», а сказала это тебе; а может быть, хотела сказать, что тебе пора идти собирать травы.
На этом я распростился с ними обоими; Зораида, у которой, как видно было, разрывалось сердце, последовала за отцом, а я, под предлогом собирания трав, тщательно и сколько мне хотелось обошел весь сад; осмотрел хорошенько все ходы и выходы, все запоры дома и изучил все подробности, которые были важны для успеха нашего дела. Проделав это, я отправился к ренегату и товарищам и сообщил им обо всем случившемся; я не мог дождаться той минуты, когда мне будет позволено без помехи насладиться счастьем, ниспосланным мне судьбой в лице прекрасной Зораиды. Наконец подошло время, и наступил столь долго нами ожидаемый день и срок. Действуя сообразно с планом, выработанным нами после зрелого обсуждения и долгих размышлений, мы легко достигли желаемого успеха. На следующий день после моего свидания в саду с Зораидой, а именно в пятницу, ренегат, как только стемнело, бросил якорь как раз против дома прекрасной Зораиды.
Христиане, которые должны были грести на нашей фелюге, уже были предупреждены и попрятались в разных местах по соседству с домом. Они ждали меня с нетерпением и тревогой, готовые напасть на корабль, остановившийся перед самыми их глазами, ибо они не знали о нашем уговоре с ренегатом и полагали, что им придется силой собственных рук завоевать свободу и перебить всех находившихся на корабле мавров. Как только я появился с товарищами, все сидевшие в засаде, увидя нас, выбежали нам навстречу. Был час, когда городские ворота уже закрываются, и на всем берегу не видно было ни души. Собравшись все вместе, мы не могли решить, отправиться ли нам сначала за Зораидой, или же захватить мавров-багаринов, сидевших на веслах на фелюге. Пока мы колебались, подоспел ренегат и спросил, почему мы медлим: уже пора, мол, начинать; его гребцы-мавры ничего не подозревают, и большинство их спит. Мы сообщили ему наши сомнения, и он ответил, что самое важное — прежде всего захватить корабль, что можно сделать с большой легкостью и без всякого риска, а уже потом следует отправиться за Зораидой. Все мы одобрили его решение и, не медля более, под его предводительством двинулись к кораблю; он первый вскочил на него и, схватив свой палаш, крикнул по-арабски:
— Тот, кто из вас двинется, заплатит за это жизнью!
В это время уже почти все христиане были на палубе. Малодушные мавры, услышав такие слова своего арраэса, перепугались и, не берясь за оружие, которого к тому же у них почти не было, молча позволили христианам связать им руки; те быстро все это проделали, грозя перерезать их всех до единого, если только кто-нибудь из них вздумает крикнуть. Когда с этим было покончено, половина наших осталась сторожить связанных, а остальные, с ренегатом во главе, отправились к саду Аджи Морато, и, как только мы собрались взламывать ворота, они отворились так легко, как будто по счастливой случайности вовсе не были заперты; затем в полной тишине и молчании мы подошли к дому, так что никто нас не услышал.
Прекрасная Зораида ждала нас, стоя у окна, и, заслышав наши шаги, тихим голосом спросила, не низарани ли мы (это значит: не христиане ли). Я ответил ей: «да» — и попросил спуститься вниз. Узнав меня, она, не колеблясь ни минуты и не отвечая ни слова, тотчас же спустилась, отперла дверь и предстала перед нами в таком блеске красоты и богатого наряда, что описать невозможно. Как только я ее увидел, я схватил ее руку и стал ее целовать; ренегат и два моих спутника сделали то же, да и остальные последовали их примеру, ибо, хоть они и не знали, в чем дело, но им было ясно, что мы благодарим ее за освобождение и признаем нашей госпожой. Ренегат спросил Зораиду по-арабски, дома ли ее отец. Она отвечала, что дома и спит.
— Что ж, придется нам его разбудить и увезти с собою, — сказал ренегат, — захватив все, что есть ценного в этом прекрасном доме.
— Нет, — ответила она, — отца моего ни в коем случае нельзя трогать, а все, что есть в доме ценного, я захвачу с собой. Поверьте, этого хватит, чтобы обогатить и удовлетворить вас всех; погодите немного, вы сейчас увидите.
И с этими словами она вошла обратно в дом, попросив нас не двигаться и не шуметь, так как она сейчас же вернется. Я спросил ренегата, о чем он говорил с Зораидой, и он передал мне их разговор; тогда я сказал ему, что он обязан делать только то, что будет ей угодно. В эту минуту она появилась со шкатулкой, полной золотых эскудо; она с трудом ее несла — столько там было золота. Но злой судьбе нашей было угодно, чтобы в это время проснулся отец Зораиды и услышал шум в саду; высунувшись в окно, он тотчас же заметил, что в саду находятся христиане, и стал громко и пронзительно кричать по-арабски:
— Христиане, христиане! Воры, воры!
Эти крики привели нас всех в великое и страшное смятение. Однако ренегат, увидев, какой мы подвергаемся опасности, и поняв, что нам нужно покончить с этим прежде, чем слуги сбегутся на его зов, с величайшей поспешностью бросился в комнату Аджи Морато; некоторые из наших спутников последовали за ним, а я не решился оставить Зораиду, которая почти без чувств упала мне на руки. Взбежав по лестнице, они так ловко обделали дело, что в одно мгновение привели Аджи Морато со связанными руками и платком во рту; он не мог выговорить ни слова, и они грозили ему смертью, если только он попытается заговорить. Увидев отца, Зораида закрыла лицо руками, чтобы не смотреть на него, он же был весьма изумлен, не зная еще, что она добровольно отдалась в наши руки. Но в ту минуту мы думали только о том, как бы унести ноги и поэтому поспешно добрались до фелюги, где остальные ожидали нас с тревогой, боясь, не случилось ли с нами какой беды.
Еще не было двух часов ночи, как мы уже были все в сборе на фелюге. Там отцу Зораиды развязали руки и вынули изо рта платок, но ренегат повторил, что, если он скажет хоть слово, его сейчас же убьют. А он, увидев дочь, стал нежно вздыхать, и вздохи его еще усилились, когда он заметил, что я сижу с ней обнявшись, а она не защищается, не жалуется, не отталкивает меня и принимает это спокойно; и все же он молчал, боясь, как бы мы не привели в исполнение ужасной угрозы ренегата. Зораида, увидев, что все мы уже на судне и собираемся отчаливать, увозя с собой ее отца и связанных по рукам мавров, попросила ренегата передать мне, что она умоляет меня о милости — отпустить мавров и освободить отца, ибо она скорей бросится в море, чем увидит своими глазами, что из-за нее увезут в плен отца, так горячо ее любившего. Ренегат передал мне ее слова, и я выразил свое согласие. Но он ответил, что это не годится, ибо если мы их сейчас отпустим, они позовут на помощь и поставят на ноги весь город; а тогда пошлют за нами в погоню несколько легких фрегатов и окружат нас с суши и с моря, так что мы не сможем никуда спастись; единственное, что можно было сделать, это спустить пленников на берег в первом же христианском порту. На этом мы и порешили. Когда Зораиде объяснили, по каким причинам мы не в состоянии немедленно исполнить ее желание, она тоже с нами согласилась; и вот, с веселым рвением и тихой радостью, наши славные гребцы сели на весла, и, от всей души поручив себя воле Божией, поплыли мы по направлению к Майоркским островам — ближайшей от нас христианской земле. Но тут поднялся северный ветер, море разбушевалось, и нам оказалось невозможно держать путь прямо на Майорку: пришлось плыть вдоль берега в сторону Орана, что нас очень беспокоило, ибо мы опасались, как бы нас не заметили из Сарджела, гавани, находящейся на том же побережье, в шестидесяти милях от Алжира; а кроме того, мы боялись встретить в этих водах какую-нибудь галеру, возвращающуюся с товаром из Тетуана. Впрочем, каждый из нас и все вместе мы полагали, что так как купеческая галера — не военный корабль, то встреча с ней не только не погубит нас, а, напротив, даст нам возможность завладеть судном, на котором мы сможем завершить наше путешествие с большей безопасностью. Во все время плавания Зораида лежала, спрятав лицо в моих руках, чтобы не видеть отца, и я слышал, как она молила Лелу Марие́н помочь нам.
Так проплыли мы, должно быть, миль тридцать, когда рассвет застиг нас на расстоянии трех аркебузных выстрелов от берега. Он был пустынен, и никто не мог нас заметить; но все же гребцы наши изо всех сил налегли на весла, держа в открытое море, которое к тому времени немного успокоилось. Отъехав мили на две, мы предложили гребцам работать в четыре смены, чтобы отдыхающие могли поесть, тем более, что фелюга шла отлично; но гребцы на это ответили, что еще не настало время для отдыха и что пусть их покормят те, кто не на веслах, — они же во что бы то ни стало хотят продолжать грести. Так и было сделано, а в это время подул попутный ветер, и мы, оставив весла, подняли паруса и стали держать путь на Оран, ибо в другую сторону плыть было невозможно. Этот маневр был исполнен с большой быстротой, и на парусах мы стали делать более восьми миль в час; одного мы только боялись — встречи с каким-нибудь корсарским судном. Мы дали поесть маврам, и ренегат успокоил их, сказав, что их в рабство не отдадут, а освободят при первом же подходящем случае. То же самое сказали и отцу Зораиды, который на это ответил:
— Я многому готов поверить и многого готов ждать от вашей доброты и великодушия, о христиане, но, когда вы обещаете мне свободу, я не так прост, чтобы вообразить, что вы, с такой опасностью для себя отняв ее у меня, теперь так охотно отдадите обратно. Ведь вы знаете, кто я и какую выгоду вы можете извлечь, захватив меня. Если вы определите ее размеры, я немедленно готов заплатить вам все, что вы потребуете в качестве выкупа за меня и несчастную мою дочь, или только за нее одну, ибо она лучшая и большая часть моей души.
Говоря это, он заплакал так горько, что всем нам стало его жаль, а Зораида взглянула на него и, увидев его слезы, растроганная, вскочила с моих колен и бросилась его обнимать; прижавшись лицом к его лицу, она заплакала вместе с ним так чувствительно, что многие из нас тоже не могли удержать слез. Но, когда отец заметил, что дочь его одета по-праздничному, вся в драгоценных камнях, он сказал ей на их языке:
— Что значит, дочь моя, что вчера вечером, перед тем как случилась с нами эта ужасная беда, я видел тебя в простом домашнем платье, а сегодня на тебе самый богатый наряд из всех, которые я когда-либо дарил тебе в лучшие дни? Ведь и времени у тебя не было переодеться, да и не случилось никакой хорошей новости, которая могла бы побудить тебя отпраздновать ее, нарядившись и приукрасившись. Отвечай же мне, ибо это обстоятельство смущает и удивляет меня еще больше, чем постигшее меня бедствие.
Все, что мавр говорил дочери, ренегат переводил нам; она же не отвечала ему ни слова. Но тут Аджи Морато, заметив у борта шкатулку, в которой дочь его обычно хранила свои драгоценности, и помня, что Зораида оставила ее в Алжире и не взяла с собой в загородный дом, смутился и спросил ее, каким образом шкатулка попала к нам в руки и что в ней находится. Тогда ренегат, не дожидаясь ответа Зораиды, сказал:
— Не трудись, мой сеньор, задавать твоей дочери столько вопросов; я могу одним словом ответить на все. Итак, знай, что она — христианка; это она распилила наши цепи и вывела нас из плена. Она последовала за нами по своей доброй воле, и думается мне, что счастлива она не менее того, кто из мрака вышел к свету, из смерти к жизни, из мук к блаженству.
— Правда ли то, что он говорит, дочь моя? — спросил мавр.
— Правда, — ответила Зораида.
— И ты действительно христианка и предала отца своего врагам?
Зораида на это ответила:
— Я христианка, это правда, но тебя не предавала. Никогда у меня не было желания покинуть тебя или причинить тебе зло; я только искала для себя добра.
— И какое же добро ты нашла для себя, дочь моя?
— Об этом спроси Лелу Марие́н, она лучше меня объяснит тебе, — ответила Зораида.
Едва мавр это услышал, как с невероятной быстротой он бросился вниз головой в море; и он бы, наверное, утонул, если бы его длинное и просторное платье не удержало его некоторое время на поверхности. Зораида стала кричать, зовя на помощь, мы все кинулись и, ухватив его за альмалафу, вытащили из воды полуживого и без сознания. Зораида в отчаянии стала горестно и нежно плакать над ним, как над умершим. Мы положили его лицом вниз; изо рта его полилась вода, и через два часа он пришел в себя. За это время ветер переменился, и нас понесло к земле, так что пришлось грести изо всех сил, чтобы не быть выброшенными на берег. Но доброй нашей судьбе угодно было пригнать нас в бухту, расположенную за небольшим мысом или косой, которую мавры называют Кава руми́я, что на нашем языке значит Блудница-христианка. Ибо среди мавров существует предание, что в этом месте похоронена Кава, по вине которой была потеряна Испания; Кава на их языке означает — блудница, а руми́я — христианка. И когда им по необходимости приходится приставать к этому мысу и бросать там якорь, они считают это дурным предзнаменованием и без крайней надобности никогда этого не делают. Но для нас это место было не убежищем блудницы, а безопасной гаванью, спасшей нас от бури на море. Мы поставили на берегу часовых, между тем как наши гребцы продолжали сидеть на веслах; затем подкрепили себя пищей, которую захватил для нас ренегат, и от всей души помолились Господу Богу и Святой Деве, прося их помочь нам благополучно докончить столь счастливо начавшееся плаванье. Зораида стала снова умолять нас высадить на сушу отца и всех остальных связанных мавров, ибо ее нежное сердце терзалось и она не могла дольше видеть перед собой в оковах отца и соотечественников. Мы пообещали исполнить ее просьбу перед самым отъездом, ибо высадить их в этой безлюдной местности не представляло для нас никакой опасности. Наши молитвы не были тщетны, и небо нас услышало: ветер ослабел, и море успокоилось, приглашая нас радостно продолжать начатое путешествие. Увидев это, мы развязали мавров и поодиночке спустили их на землю, чем они были крайне поражены. Но, когда мы собирались высадить отца Зораиды, который к тому времени окончательно пришел в себя, он сказал:
— Как вы думаете, христиане, почему эта злая женщина радуется, что вы даруете мне свободу? Вы полагаете, что она поступает так из сострадания ко мне? Конечно, нет: она не хочет, чтобы мое присутствие смущало ее, когда она захочет удовлетворить свои низкие желания. И не верьте, что она переменила веру, убедившись, что ваша религия лучше нашей; нет, просто ей сказали, что в вашей стране легче заниматься распутством, чем у нас!
Затем он обратился к Зораиде, между тем как я с одним товарищем крепко держали его за руки, опасаясь, как бы он не решился на какой-нибудь безумный поступок:
— О бесчестная и неразумная дева! Куда, ослепленная и безумная, бежишь ты с этими собаками — природными нашими врагами? Да будет проклят час твоего рождения, да будут прокляты ласка и нега, в которых я тебя взрастил!
Видя, что он собирается долго так говорить, я поторопился высадить его на берег; а он и там продолжал проклинать нас и жаловаться, моля Магомета упросить Аллаха, чтобы он истребил, уничтожил и доконал нас. И, когда мы порядочно отъехали, распустив паруса, так что голос его перестал долетать до нас, мы продолжали видеть его движения: он терзал бороду, вырывал волосы на голове и катался по земле, а один раз он так возвысил голос, что мы расслышали его слова:
— Дочь моя любимая, причаль к берегу, я все тебе прощаю! Отдай этим людям золото, которое все равно уже в их руках, и приди утешить твоего несчастного отца, который умрет на этом пустынном берегу, если ты его покинешь!
Зораида все это слушала с глубоким чувством, плакала и, наконец, так ответила:
— Да будет угодно Аллаху, отец мой, чтобы тебя утешила в печали Лела Марие́н, по воле которой я стала христианкой. Аллаху ведомо, что не могла я поступить иначе, чем поступила, и что мое решение не зависело от этих христиан; так как, если бы даже я захотела остаться дома и не ехать с ними, это было бы мне невозможно из-за пламенного желания моего совершить доброе дело, которое тебе, любимый мой отец, кажется таким дурным.
Она это говорила, но мавра уже не было видно, и он не мог ее слышать. Я стал утешать Зораиду, а другие принялись за дело. Благоприятный ветер помогал нашему плаванью, и все мы были уверены, что на следующий день на рассвете увидим уже берега Испании. Но очень редко (вернее — никогда) добро приходит к нам в чистом виде, без всякой примеси: зло обычно сопровождает его и сопутствует ему, пятная его и омрачая. Судьба ли в этом была виновата, или проклятия, которые мавр призвал на голову своей дочери, — а какой бы ни был отец, проклятия его всегда страшны, — но только, когда мы были в открытом море и плыли на всех парусах с поднятыми веслами, ибо попутный ветер позволял гребцам отдохнуть от труда, часа в три ночи, при свете луны, ярко сиявшей на небе, мы заметили невдалеке корабль, называемый «круглым», который, слегка накренившись, мчался на полных парусах прямо нам наперерез. Он прошел так близко, что нам пришлось подобрать паруса, чтобы не наскочить на него, да и на встречном судне изо всех сил налегли на руль, чтобы пропустить нас мимо. С его борта стали нас спрашивать, кто мы, откуда и куда плывем; но так как спрашивали они по-французски, то ренегат сказал:
— Не отвечайте ни слова: это, несомненно, французские корсары, которые никого не щадят.
После такого предупреждения никто из нас не ответил. Мы миновали корабль и оставили его с подветренной стороны, но в эту минуту раздались два пушечных выстрела; должно быть, это были двойные ядра, соединенные между собой цепочкой, ибо первый снаряд срезал половину нашей мачты, которая с парусом обрушилась в воду, а второй, пущенный вслед за ним немедленно, попал в середину нашего судна, пробив его насквозь, но не причинив нам никакого другого вреда. Видя, что наша фелюга погружается, мы стали громко кричать и звать на помощь, умоляя подобрать нас, потому что мы шли ко дну. Тогда они собрали паруса и спустили лодку или баркас, в который села дюжина французов, вооруженных аркебузами с зажженными фитилями. Они подъехали к нам и, увидя, что нас немного и что фелюга идет ко дну, погрузили нас на лодку и заявили, что эта беда приключилась с нами оттого, что мы так невежливо не ответили на их вопрос. Наш ренегат схватил шкатулку с драгоценностями Зораиды и бросил ее в море, причем никто не заметил, как он сделал это.
Когда мы попали к французам на корабль, они расспросили нас обо всем, что им хотелось знать, и затем, как злейшие враги, ограбили нас дочиста, отняв у Зораиды даже браслеты, которые были у нее на ногах; но меня не столько мучила та обида, которую они нанесли Зораиде, сколько страх, что, отняв у нее богатейшие и драгоценнейшие сокровища, они посягнут потом и на то сокровище, которое было дороже всех остальных и которое она ценила больше всего. Но эти люди думают только о деньгах, и корыстолюбие их ненасытно: жадность их доходила до того, что они не задумались бы снять с нас нашу тюремную одежду, если бы она могла им на что-нибудь пригодиться. Потом стали они между собой обсуждать, не завязать ли им нас всех в парус и не бросить ли в море, так как они намеревались торговать в испанских портах, выдавая себя за бретонцев, и потому боялись, как бы их грабеж не открылся и их бы не наказали, если они привезут нас живыми. Но капитан — тот самый, который ограбил мою возлюбленную Зораиду, — заявил, что с него довольно этой добычи и что он не желает заходить ни в один из испанских портов, а думает продолжать путь и, миновав ночью Гибралтарский пролив, вернуться в Ла Рошель, откуда они выехали. Поэтому они решили дать нам лодку с корабля и снабдить нас всем необходимым для оставшегося нам короткого переезда; так они и сделали на следующий день, уже в виду испанского берега. Когда мы его завидели, радость наша была так велика, что мы забыли все наши горести и невзгоды, как будто с нами ничего дурного не случилось: так сладостно было нам обрести утраченную свободу.
Было, должно быть, около полудня, когда французы посадили нас в лодку и дали нам два бочонка воды и немного сухарей. И, когда прекрасная Зораида спускалась в лодку, капитан, движимый внезапным состраданием, подарил ей сорок золотых эскудо и не разрешил матросам снять с нее платье, в котором вы ее сейчас видите. Мы сели в лодку и поблагодарили их за оказанную нам милость, выразив им скорее признательность, нежели неудовольствие. Французский корабль скрылся в открытом море в направлении пролива, а мы, держа, как на путеводную звезду, прямо на видневшийся перед нами берег, с таким напряжением налегли на весла, что при заходе солнца подъехали совсем близко к земле и уже надеялись до наступления ночи высадиться на сушу. Но так как в эту ночь луна не светила, небо было черное, и мы не знали точно, где мы находимся, то мы считали небезопасным немедленно пристать к берегу. Многие, однако, полагали, что все же лучше высадиться, хотя бы среди скал и далеко от жилья, ибо тогда нам можно будет не бояться кораблей тетуанских корсаров, — опасения же эти были вполне справедливы, так как в этом месте постоянно разъезжают корсары: вечером они в Берберии, а наутро — нередко уже у берегов Испании и, захватив там добычу, возвращаются ночевать домой. Обсудив эти противоположные мнения, мы наконец порешили не спеша подойти к берегу и, если море будет не очень бурное, высадиться где придется. Так мы и сделали и незадолго до полуночи прибыли к подножию высокой и крутой горы, начинавшейся, однако, не у самого берега, так что оставалась небольшая полоса земли, где можно было удобно причалить. Лодка врезалась в песчаное дно, мы вышли на сушу и, поцеловав землю, с величайшей радостью и слезами возблагодарили Господа Бога за несравненную милость, ниспосланную нам. Вытащив лодку на берег, мы достали из нее все припасы и поднялись довольно высоко в гору; но даже и там мы не могли успокоить волнение сердца и окончательно поверить, что ноги наши ступают по христианской земле.
Рассвет наступил медленнее, чем бы мне хотелось. Мы дошли до вершины горы и стали смотреть во все стороны, не увидим ли где-нибудь селения или пастушьей хижины; но, как мы ни напрягали зрение, ничего не было видно — ни людей, ни селения, ни дороги, ни тропинки. Тем не менее мы решили продолжать путь в глубь страны: должны же мы были наконец встретить кого-нибудь, кто бы нам сказал, где мы находимся. Но более всего меня мучило то, что Зораида шла пешком по этой тяжелой дороге. Я попробовал посадить ее себе на плечи, но она больше уставала от моей усталости, чем отдыхала от своего отдыха, и потом уж ни за что не соглашалась, чтобы я ее нес. Она шла терпеливо и весело, держа меня за руку. Так прошли мы около четверти мили, как вдруг до нашего слуха донесся звук колокольчика, ясно говоривший, что неподалеку находится стадо. Мы все стали пристально вглядываться и наконец увидели у подножия дуба молодого пастуха, который спокойно и беззаботно вырезывал ножом палочку. Мы закричали, на наши голоса он поспешно вскочил и, как мы впоследствии узнали, первыми он заметил ренегата и Зораиду. Увидев людей в мавританском платье, он подумал, что на него ополчилась вся Берберия, и, бросившись в рощу, находившуюся поблизости, стал кричать пронзительным голосом:
— Мавры высадились на сушу! Мавры, мавры! К оружию! К оружию!
Мы были так смущены его криком, что не знали, что нам делать; но решив, что эти крики поднимут на ноги все население и что береговая конная стража не замедлит явиться узнать, в чем дело, мы посоветовали ренегату снять турецкое платье и надеть на себя невольничью куртку или полукафтанье, которое ему уступил один из пленников, сам оставшись в одной рубашке. Итак, поручив себя воле Божией, пошли мы по той же дороге, по которой убежал пастух, все ожидая, что вот-вот нагрянет береговая стража. И предчувствие нас не обмануло, ибо не прошли мы и двух часов, как, выйдя из чащи на равнину, увидели около пятидесяти всадников, которые быстро, коротким галопом мчались на нас; при виде их мы остановились, поджидая. Они подскакали и, убедившись, что мы не мавры, которых они разыскивали, а бедные христиане, видимо смутились, и один из них спросил, не по нашей ли вине один пастух тут взывал к оружию. «Да», ответил я и собирался рассказать ему, откуда мы, кто мы и что с нами случилось, но в эту минуту один из христиан, наших спутников, узнал всадника, который нас допрашивал, и, перебив меня, воскликнул:
— Возблагодарим Господа, приведшего нас в эти счастливые пределы, ибо, если я не ошибаюсь, сеньоры, мы ступаем по земле Ве́лес-Ма́лаги! И если годы плена еще не помрачили моей памяти, то вы, сеньор, спрашивающий, кто мы такие, — Педро де Бустаманте, мой дядя.
Не успел пленник произнести эти слова, как всадник, соскочив с лошади, обнял юношу и сказал:
— Племянник, радость души и жизни моей, узнаю тебя! И я, и моя сестра, твоя мать, и все из твоих родственников, кто остались еще в живых, оплакивали твою смерть, но Господу было угодно продлить их дни, чтобы могли они порадоваться встрече с тобой. Мы знали, что ты в Алжире, и по виду и одежде твоей и всех твоих спутников я догадываюсь, что вы чудом спаслись из плена.
— Так оно и есть, — отвечал юноша, — у нас будет еще время все вам рассказать.
Когда другие всадники услышали, что мы — пленники-христиане, они спешились и предложили нам своих лошадей, чтобы отвезти нас в город Ве́лес-Ма́лагу, находившийся на расстоянии полутора миль. Часть всадников, узнав от нас, где мы оставили лодку, отправились за ней, чтобы привезти ее в город; остальные же посадили нас на крупы своих лошадей. Зораида села на лошадь дяди юного пленника. Весь город вышел к нам навстречу, ибо один из всадников, опередив нас, сообщил уже о нашем прибытии. Жителей удивляло не то, что перед ними были освобожденные пленники, а хоть бы даже и плененные мавры, — население этого побережья привыкло видеть и тех и других, — нет, удивляла их красота Зораиды, особенно блистательная в ту минуту: от усталости долгого пути и от радости, что она наконец в полной безопасности и в стране христиан, яркий румянец выступил на ее лице. И, если только любовь меня не ослепляет, я решусь утверждать, что более прекрасного создания свет не видал, по крайней мере, не видали мои глаза.
Мы отправились прямо в церковь возблагодарить Бога за оказанную нам милость, и Зораида, войдя, сказала, что она видит лица, похожие на Лелу Марие́н. Мы ей объяснили, что это — образа Святой Девы, и ренегат постарался, как только мог, растолковать, что́ это означает и почему она должна почитать их, как если бы каждое изображение воистину было той самой Лелой Марие́н, которая с ней беседовала. Зораида, будучи весьма сообразительной и обладая от природы быстрым и ясным умом, все, что было ей рассказано об образах, легко усвоила. Затем нас увели и разместили по разным домам, а Зораиду, меня и ренегата пленник, наш спутник, повел в дом к своим родителям, которые, будучи людьми довольно зажиточными, приняли нас с не меньшей любовью, чем собственного сына.
Шесть дней пробыли мы в Ве́лесе, а затем ренегат, узнав, как ему лучше поступить, отправился в город Гранаду, чтобы там при посредстве святой инквизиции вернуться в лоно Святой Церкви; остальные же освобожденные христиане отправились кому куда заблагорассудилось. Остались лишь мы вдвоем с Зораидой, и были у нас только те эскудо, которыми Зораида была обязана любезности француза; на эти деньги купил я лошадь, на которой она сюда приехала. До сих пор я был для нее отцом и слугой, но не супругом, и едем мы на родину узнать, жив ли еще мой отец и не посчастливилось ли кому-нибудь из моих братьев больше, чем мне; хотя, впрочем, мне кажется, что судьба, послав мне в спутницы жизни Зораиду, не могла подарить мне более великого и ценного блага. Она с таким терпением переносит лишения, которые влечет за собой бедность, и так страстно желает стать христианкой, что я, исполнившись восхищения, готов служить ей до скончания дней моих. Но радость, испытываемая мной при мысли, что я принадлежу ей, а она мне, отравлена и омрачена, ибо я не знаю, найду ли у себя на родине уголок, где бы мог с ней поселиться; ибо может быть, что отца и братьев уже нет в живых, или за это время в делах их произошли такие перемены, что некому будет меня встретить.
Вот и вся моя история, сеньоры. Судите сами, насколько она занимательна и приятна; что же касается меня, то скажу только, что мне хотелось бы рассказать вам ее еще покороче, хотя боязнь наскучить вам и без того заставила меня пропустить несколько подробностей.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.