Глава XLII
в которой рассказывается о том, что еще случилось на постоялом дворе, и о многих других вещах, достойных внимания
Сказав это, пленник умолк, а дон Фернандо воскликнул:
— Поистине, сеньор капитан, искусство, с которым вы нам рассказали о ваших удивительных приключениях, равняется их необычайности. История ваша редкостная, необыкновенная, полная неожиданностей, которые восхищают и захватывают слушателей. Удовольствие, полученное нами от вашего рассказа, так велико, что если бы даже он затянулся до зари, то и тогда бы мы готовы были выслушать его с начала.
После этих слов дон Фернандо, Карденио и все остальные стали предлагать пленнику свои услуги в таких сердечных и искренних выражениях, что капитан был очень тронут их дружеской готовностью. В частности, дон Фернандо предложил пленнику отправиться с ним, обещая устроить так, что его брат маркиз будет крестным отцом Зораиды, а он, со своей стороны, снабдит его всем необходимым, чтобы капитан мог вернуться в свои края с честью и достатком, подобающими его званию. Пленник любезно поблагодарил за все эти великодушные предложения, но не принял ни одного из них.
Тем временем уже наступила ночь, и, когда совсем стемнело, к постоялому двору подъехала карета, окруженная несколькими всадниками. Они потребовали помещения, на что хозяйка ответила, что во всей гостинице нет ни одного свободного закоулка.
— Как бы там ни было, — заявил один из подъехавших всадников, — а для сеньора аудитора, которого мы сопровождаем, местечко отыщется.
Услыхав это, хозяйка смутилась и сказала:
— Дело-то в том, сеньор, что у нас нет ни одной кровати, но если его милость сеньор аудитор, как я полагаю, везет с собой свою постель, то просим его пожаловать; чтобы угодить его милости, мы с мужем уступим ему нашу комнату.
— В добрый час, — сказал слуга.
В это время из кареты уже вышел человек, по костюму которого сразу можно было заключить о его чине и звании; его длинная мантия и рукава в сборах показывали, что слуга сказал правду и что это был действительно аудитор. Он держал за руку девушку лет шестнадцати в дорожном платье, такую хорошенькую, нарядную и изящную, что при виде ее все пришли в восхищение; и, если бы присутствующие не видели перед этим Доротеи, Люсинды и Зораиды, они бы, наверное, решили, что другую такую красавицу трудно отыскать на свете.
Дон Кихот, наблюдавший прибытие аудитора с девушкой, сказал:
— Ваша милость без опасений может вступить в этот замок и расположиться в нем. Правда, в нем тесно и неудобно, но нет на свете такой тесноты и неудобства, которые не отступили бы перед военным искусством и науками, особенно когда вождем и глашатаем военного искусства и наук выступает красота; ибо учености вашей милости предшествует красота этой девицы, перед которой не только раскрываются и распахиваются ворота замков, но должны распадаться скалы, раздвигаться и рушиться горы, чтобы достойно принять ее. Итак, войдите в этот рай, ваша милость, где вы найдете звезды и солнца, которые украсят небо, что вы привезли с собой: здесь вы найдете военное искусство во всем его блеске и красоту во всем ее совершенстве.
Аудитор, пораженный речами Дон Кихота, стал пристально его разглядывать, и внешность рыцаря удивила его не менее, чем его слова. Но прежде чем он нашелся, что ответить, ему пришлось снова удивиться, когда перед ним появились Люсинда, Доротея и Зораида, которые, узнав о прибытии новых гостей и услышав от хозяйки о прекрасной незнакомке, вышли наружу, чтобы встретить ее и посмотреть на нее. Тем временем дон Фернандо, Карденио и священник стали изысканно и учтиво предлагать аудитору свои услуги. В конце концов этот сеньор вошел в дом, крайне смущенный всем, что он видел и слышал, а красавицы, собравшиеся на постоялом дворе, приветствовали прекрасную путешественницу. Аудитор, конечно, не мог не заметить, что люди, окружавшие его, были все благородного происхождения; но внешность, физиономия и манеры Дон Кихота вызывали в нем недоумение. Обменявшись множеством любезных предложений и осмотрев помещение, наша компания осталась при своем прежнем решении, а именно: все дамы должны были ночевать в уже упомянутой комнате, а кавалеры остаться в сенях и охранять их покой. Итак, аудитор разрешил молодой девушке (которая была его дочерью) поместиться с остальными дамами, что она и исполнила с большой охотой. Соединив вместе часть постели хозяина и половину постели аудитора, дамы расположились на ночь с бо́льшим удобством, чем предполагали.
Как только пленник увидел аудитора, у него забилось сердце, так как ему показалось, что он узнает в нем своего брата; тогда он спросил одного из слуг, как зовут его господина и знает ли он, из каких тот краев. Слуга ответил, что господин его — лиценциат Хуан Пе́рес де Вьедма и что родом он, кажется, из одного местечка в горах Леона. Это сообщение в связи с тем, что он видел собственными глазами, окончательно убедило его, что аудитор — его брат, который последовал совету отца и пошел по ученой дороге. Взволнованный и обрадованный пленник отозвал в сторону дона Фернандо, Карденио и священника и сообщил им о происшедшем, заверив их, что аудитор — родной его брат. Слуга рассказал также, что господин его получил назначение аудитором в Америку, в провинцию Мексику; что девушка, путешествующая с ним, — его дочь, рождение которой стоило жизни ее матери; что жена принесла ему большое приданое и что теперь он очень богат. Пленник попросил совета у друзей, каким образом ему открыться перед братом, и не лучше ли ему сперва узнать, примет ли он его с распростертыми объятиями или, напротив, устыдится, увидев своего брата бедняком.
— Предоставьте мне проделать это испытание, — сказал священник, — тем более, что я не допускаю мысли, сеньор капитан, чтобы ваш брат мог вас плохо встретить; ибо во всех его манерах проявляется столько благородства и рассудительности, что его никак нельзя заподозрить в чванстве и бессердечии: он, наверное, умеет понимать превратности судьбы.
— И все же, — возразил капитан, — мне хотелось бы открыться ему не сразу, а каким-нибудь окольным путем.
— Повторяю, — ответил священник, — что я это устрою так, что все мы останемся довольны.
Тем временем подали ужинать, и все сели за стол, исключая пленника и дам, которые ужинали отдельно в своей комнате. Среди ужина священник сказал:
— Был у меня в Константинополе, где я пробыл в плену несколько лет, один приятель, которого звали так же, как и вашу милость, сеньор аудитор. Это был один из самых отважных воинов и капитанов во всей испанской пехоте, но его сила и мужество равнялись его несчастиям.
— А как звали этого капитана, сеньор? — спросил аудитор.
— Его звали, — ответил священник, — Руй Перес де Вьедма, и был он родом из одного местечка в горах Леона. Он рассказал мне историю про своего отца и двух своих братьев, — такую, что если бы я не был уверен в правдивости моего приятеля, я бы счел ее сказкой, вроде тех, что старухи рассказывают зимой у очага. А именно, он мне рассказал, что отец его разделил все имущество между тремя своими сыновьями и дал им советы более мудрые, чем изречения Катона. Скажу вам, что мой приятель избрал военную карьеру и так в ней преуспел, что в несколько лет, единственно благодаря своей доблести и мужеству, с помощью одних своих заслуг, достиг чина капитана от инфантерии и уже стоял на верном пути к производству в полковники. Но в ту самую минуту, когда он мог надеяться на удачу, судьба ему изменила: он потерял счастье, а вместе с ним и свободу, в тот благословенный день, когда столь многие ее обрели, — я говорю о битве при Лепанто. Я был взят в плен в Голете, и впоследствии, после разных мытарств, судьба свела нас вместе в Константинополе. Оттуда он попал в Алжир, и там случилось с ним одно из самых необыкновенных происшествий, когда-либо случавшихся на свете.
И, продолжая далее рассказывать, священник сжато и кратко сообщил аудитору обо всем, что произошло между его братом и Зораидой. Аудитор слушал с таким вниманием, что, кажется, никогда еще в жизни он не был аудитором в столь полном смысле этого слова. Священник дошел до того места, когда французы ограбили наших беглецов на фелюге, и изобразил, в какой бедности и нищете остался его друг с прекрасной мавританкой; а дальше, мол, он ничего не знает, — что с ним сталось и удалось ли им добраться до Испании, или же французы увезли их с собой во Францию.
Пленник, стоя немного поодаль, слышал весь рассказ священника и внимательно следил за движениями своего брата. А тот, дождавшись конца рассказа, глубоко вздохнул и с глазами, полными слез, воскликнул:
— О сеньор, если бы вы знали, какие важные известия вы мне сообщаете и как глубоко они меня трогают! Ибо вы видите, что, несмотря на все мое желание сдержаться и сохранить спокойствие, слезы выдают мое волнение. Этот храбрый капитан, о котором вы рассказываете, — мой старший брат: более мужественный, чем я и другой брат, и человек более возвышенных мыслей, он избрал почетное и славное военное поприще — один из трех путей, предложенных нам отцом, — как вы об этом уже знаете из рассказа (по вашим словам, похожего на сказку) вашего приятеля. Я пошел по ученой дороге и с помощью Божией и моего прилежания достиг звания, в котором ныне состою. А младший мой брат живет в Перу, где он так разбогател, что деньгами, присланными им мне и отцу, он не только возместил полученную им некогда долю, но и дал возможность отцу проявлять присущую ему щедрость, мне же — пристойно и безбедно прожить, занимаясь науками, и получить должность, в которой я ныне состою. Отец мой еще жив, но он умирает от желания узнать, что сталось с его первенцем, и неустанно воссылает молитвы Богу о том, чтобы смерть повременила закрыть ему глаза, пока он не увидит света глаз своего сына. Но меня удивляет только одно: почему мой брат, будучи столь благоразумным, ни разу не позаботился написать отцу ни о своих удачах, ни о своих невзгодах? Ведь если бы отец или кто-либо из нас знал о его пленении, ему незачем было бы дожидаться чуда с тростинкой для получения выкупа. А теперь меня тревожит мысль, отпустили ли его на свободу эти французы или же убили, чтобы скрыть свой грабеж. Вот почему я буду продолжать свой путь не с радостью, с какой я его начал, а с грустью и печалью. О мой добрый брат, если бы я знал, где ты сейчас находишься, я отыскал бы тебя и освободил от твоих страданий хотя бы ценою собственных мук! О, если бы кто-нибудь принес старику-отцу весть о том, что ты жив, — находись ты даже в самых сокровенных подземельях Берберии, богатство моего отца, брата и мое извлекут тебя оттуда! О прекрасная и великодушная Зораида, кто вознаградит тебя за милости, оказанные тобой брату! Как счастливы мы были бы присутствовать при возрождении души твоей и на твоей свадьбе!
И долго еще в таком роде говорил аудитор, опечаленный известями о брате, и все слушавшие его не могли сдержать чувства живейшего сострадания. Наконец священник, увидев, что план его вполне удался и что желание капитана выполнено, решил, что пора прервать их общую скорбь: он встал из-за стола и, войдя в комнату, где находилась Зораида, взял ее за руку; за ним последовали Люсинда, Доротея и дочь аудитора. Капитан ждал, что сделает дальше священник; а тот взял его за руку и повел их обоих в комнату, где сидел аудитор с остальными кабальеро.
— Сеньор аудитор, — сказал он, — не плачьте больше; величайшее на свете благо увенчало ваши желания: перед вами ваш брат и ваша добрая невестка. Вот — капитан Вьедма, а вот — прекрасная мавританка, сделавшая ему столько добра. Французы, о которых я вам рассказывал, оставили их в жалком состоянии, как вы видите своими глазами, и вы можете теперь обнаружить великодушие вашего доброго сердца.
Капитан бросился обнимать своего брата, а тот, положив ему руки на грудь, немного отстранился, чтобы лучше его рассмотреть, и, узнав, обнял так крепко и от радости заплакал так трогательно, что большинство присутствующих заплакало вместе с ним. Что братья говорили друг другу, какие чувства они проявили, — это, думается мне, не только описать, но и вообразить невозможно. В кратких словах они рассказали друг другу о своей жизни и убедились в неизменности своей братской любви; затем аудитор обнял Зораиду и предложил ей быть хозяйкой в его доме; затем велел дочери тоже обнять Зораиду; затем прекрасная христианка и прекраснейшая мавританка снова заставили всех заплакать. А Дон Кихот, ни слова не говоря, внимательно следил за всеми этими необычными происшествиями и объяснял их себе в духе своих рыцарских бредней. Было решено, что капитан и Зораида отправятся с аудитором в Севилью, оттуда сообщат отцу, что сын бежал из плена и нашелся, и будут просить его, если только возможно, приехать в Севилью, чтобы присутствовать при крещении и свадьбе Зораиды, — так как аудитору невозможно было задерживаться в пути, ввиду получения им известия, что через месяц из Севильи отправлялся флот в Новую Испанию, и пропустить этот случай ему было бы крайне неудобно.
Итак, все были веселы и довольны, что история пленника закончилась так счастливо; а тем временем две трети ночи уже прошли, и было решено оставшиеся часы поспать и отдохнуть. Дон Кихот вызвался охранять замок, опасаясь нападения какого-нибудь великана или злокозненного лиходея, жадность которого могли пробудить великие сокровища красоты, хранившиеся в замке. Все знавшие Дон Кихота поблагодарили его и рассказали о его странностях аудитору, которого они очень позабавили. Только Санчо Панса был в отчаянии, что все так долго не ложатся спать, и только он один устроился поудобнее, чем остальные, разлегшись на упряжи своего осла (что дорого ему обошлось, как в свое время будет рассказано). Дамы удалились в свою комнату, кабальеро расположились как кто мог, а Дон Кихот вышел на дорогу, чтобы оберегать замок согласно своему обещанию.
И вот совсем уж незадолго до рассвета, донесся до слуха дам голос, такой прекрасный и мелодичный, что все они невольно к нему прислушались, особенно Доротея, которая, будучи не в силах заснуть, лежала рядом с доньей Кларой де Вьедма (так звали дочь аудитора). Никто не мог догадаться, кто это так хорошо поет; голос раздавался один, без сопровождения какого-либо инструмента. То казалось, что поют во дворе, то в конюшне. В то время как удивленные дамы внимательно слушали, к дверям их комнаты подошел Карденио и сказал:
— Если вы не спите, то послушайте: это поет погонщик мулов, и поет, право, упоительно.
— Да, мы слышим, сеньор, — ответила Доротея.
Карденио ушел, а Доротея, вся обратившись в слух, услышала следующую песню.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.