Глава XLIII
в которой рассказывается приятная история погонщика мулов вместе с другими необычайными происшествиями, случившимися на постоялом дворе
Я моряк, моряк любви,
И в ее пучине бурной
Я скитаюсь, без надежды
Где-нибудь земли коснуться.
Я плыву, ведо́м звездою,
Различимой отовсюду,
Лучезарней и прекрасней
Всех, светивших Палинуру.
Но куда ведет, не знаю
И скитаюсь в море смутном,
Устремленный к ней душою
И безгорестной, и грустной.
Возмутительная скромность,
Благонравные причуды
От меня ее, как тучи,
Застилают поминутно.
О лучистое светило,
В чьем огне светлею духом!
Миг, когда свой лик ты скроешь,
Мне смертельным мигом будет.
Когда певец дошел до этого места, Доротея подумала, что не следует лишать Клару удовольствия послушать такой прекрасный голос, и стала ее будить, тряся за плечи.
— Прости, малютка, — сказала она, — что я тебя бужу, но мне хочется, чтобы ты насладилась звуками голоса, прекраснее которого ты, быть может, не услышишь во всю свою жизнь.
Клара проснулась и сначала со сна не поняла, что ей говорит Доротея, но когда та на ее вопрос снова объяснила ей, в чем дело, Клара стала слушать. Не успела она, однако, прослушать двух стихов песни, которую юноша продолжал петь, как ее охватила такая странная дрожь, как если бы с ней случился припадок перемежающейся лихорадки; она крепко прижалась к Доротее и сказала:
— Ах, сеньора души моей и жизни, зачем вы меня разбудили? Величайшим благом для меня было бы сейчас закрыть глаза и уши, чтобы не видеть и не слышать этого несчастного певца.
— Что ты говоришь, малютка? Да ведь это, говорят, поет погонщик мулов.
— Нет, это — владелец многих поместий и местечка в моем сердце, которым он владеет так прочно, что сохранит его за собой навеки, если только сам не пожелает его покинуть.
Доротея, крайне удивленная складной речью девочки, развитой, как ей казалось, не по летам, сказала ей:
— Объяснитесь, сеньора Клара, так, чтобы я могла вас понять: скажите мне ясно, что означают ваши слова о сердце, поместьях и певце, голос которого приводит вас в такое смятение? Впрочем, ничего сейчас не говорите: хоть я и готова помочь вам в вашей тревоге, мне все же не хочется лишать себя удовольствия послушать певца; он, кажется, как раз начинает новую песню и на новый мотив.
— Что ж, в добрый час, — ответила Клара и, чтобы не слышать песни, обеими руками закрыла себе уши. Доротея, которую это тоже удивило, стала внимать песне и услышала следующее:
Тебе, моей надежде,
Которая сквозь трудности и чащи
Идешь, тверда, как прежде,
Намеченной стезей, тебя манящей,
Пусть душу не тревожит,
Что каждый шаг твой стать смертельным может.
Не суждены ленивым
Почетные триумфы и победы,
И не бывать счастливым
Тому, кого не закалили беды
И кто вверяет, хилый,
Досужей лени вянущие силы.
Амур свои услады
Высоко ценит, что и справедливо:
Всех драгоценней клады,
Которые он бережет ревниво;
И так всегда ведется;
Негодно то, что дешево дается.
Любовное упорство
Несбыточных свершений достигает;
И пусть в единоборство
С владычеством любви мой дух вступает,
Я все же полон веры,
Что от земли достигну звездной сферы.
Тут песня кончилась, и Клара начала снова рыдать. Все это разожгло любопытство Доротеи, и она, желая узнать причину столь сладкого пения и столь горького плача, принялась допытываться, что означали слова Клары. Последняя, боясь, как бы ее не услышала Люсинда, крепко обняла Доротею и приблизила свои губы совсем вплотную к ее уху; уверившись, что другие ее не услышат, она начала так:
— Тот, кто сейчас пел, моя сеньора, приходится родным сыном одному кабальеро родом из Арагонского королевства, владельцу двух поместий, дом которого в столице находится как раз против дома моего отца. И хотя отец всегда закрывал наши окна зимой полотняными занавесками, а летом — решетчатыми ставнями... уж я не знаю, как это случилось, но только однажды этот юноша, учившийся в школе, увидел меня, — может быть, это было в церкви, а может быть, и в другом месте; одним словом, он меня полюбил и стал мне об этом толковать из окна своего дома с помощью разных знаков и бесконечных слез, и я ему поверила и тоже полюбила его, хоть еще и не знала, чего он хочет от меня. Между другими знаками у него был такой: он соединял одну руку с другой, желая этим показать, что он хочет на мне жениться. Я была бы очень рада, если бы это случилось, но так как я жила одна, без матери, и мне некому было довериться, то и не дарила ему никаких милостей, за исключением того, что, когда моего отца не бывало дома и его отец тоже отсутствовал, я немного отодвигала занавеску или ставни, и он мог видеть меня всю; и тогда он так бурно выражал свою радость, что, казалось, он сходит с ума. Между тем подошло время отъезда моего отца, и он узнал об этом не от меня, ибо я никак не могла ему этого сообщить. Я слышала, что он с горя заболел, так что в день нашего отъезда я не видела его и не попрощалась с ним даже взглядом. Однако после двух дней пути, подъезжая к постоялому двору в одном селе, отстоящем отсюда на расстоянии одного дня пути, я увидела его у ворот дома: он был так искусно переодет погонщиком мулов, что если бы его образ не был запечатлен в моей душе, мне было бы невозможно его узнать. Но я его узнала, удивилась и обрадовалась; и он посмотрел на меня тайком от моего отца: он всегда от него прячется, когда попадается мне на глаза на дороге или в гостинице, где мы останавливаемся. И так как я знаю, кто он, и понимаю, что он странствует пешком и с такими трудностями только из-за любви ко мне, то я умираю от тоски и следую глазами за каждым его шагом. Я не знаю, с каким намереньем он сопровождает нас и как удалось ему бежать из дома отца, горячо его любящего, так как он — единственный наследник, да и вообще он заслуживает быть любимым, в чем ваша милость сама убедится, как только его увидит. Прибавлю еще, что он сам сочиняет все свои песни, и мне про него говорили, что он преуспевает в науках и отличный поэт. И еще знайте, что всякий раз, как я его вижу или слышу его пение, я вся дрожу и трепещу от страха, что мой отец его узнает и откроет нашу любовь. За всю свою жизнь я не сказала ему ни слова и тем не менее я люблю его так сильно, что жить без него не могу. Вот и все, сеньора, что я могу вам рассказать о певце, голос которого так вас очаровал; по одному пению его вы могли бы догадаться, что он не погонщик мулов, как вы говорите, а владетель поместий и сердец, как я вам это сказала.
— Этого достаточно, сеньора донья Клара, — прервала ее тут Доротея, осыпая тысячами поцелуев. — Повторяю, этого достаточно: подождите, пока наступит день, и тогда, надеюсь, дело ваше пойдет по такому пути, что счастливый конец увенчает столь непорочное начало.
— Ах, сеньора, — сказала донья Клара, — как же мне надеяться на счастливый конец, когда отец его столь знатен и богат, что он не только не позволит своему сыну жениться на мне, но даже не разрешит ему взять меня к себе в служанки? А вместе с тем я ни за что на свете не соглашусь обвенчаться с ним тайно от моего отца. Я бы хотела, чтобы этот юноша вернулся домой и оставил меня. Быть может, разлука с ним и огромное расстояние, которое ляжет между нами, немного облегчат мои теперешние страдания; впрочем, я хорошо знаю, что придуманное мною лекарство поможет мне очень мало. Уж не знаю, какой дьявол в этом виноват и откуда пришла ко мне эта любовь; ведь и я еще так молода, и он так молод: кажется, мы с ним однолетки, а мне еще не исполнилось шестнадцати лет, — отец говорит, что мне будет шестнадцать в день святого Михаила.
Доротея не могла не рассмеяться, слушая, как по-детски рассуждает донья Клара, и сказала ей:
— Отдохнемте, сеньора; кажется, до утра осталось совсем немного, а завтра, даст Бог, что-нибудь придумаем, — я для вас постараюсь.
После этих слов она заснула, и весь постоялый двор погрузился в глубокую тишину; не спали только дочь хозяйки и служанка Мариторнес, которые, зная о странном нраве Дон Кихота и видя, что он, как часовой, на коне и в полном вооружении разъезжает вокруг гостиницы, решили вдвоем подшутить над ним или, по крайней мере, поразвлечься его бреднями.
Ни одно окно во всем доме не выходило в сторону поля, кроме слухового окошка на сеновале, через которое снаружи кидали солому. Наши полудевы стали у этого окна и увидели Дон Кихота, который, сидя на коне и опершись на копье, время от времени испускал столь глубокие и горестные вздохи, что, казалось, с каждым из них у него разрывалось сердце; и слышали они, как говорил он нежным, сладким и любовным голосом:
— О госпожа моя, Дульсинея Тобосская, предел всякой красоты, край и граница мудрости, вместилище остроумия, сосуд добродетели, воплощение всего, что есть благого, пристойного и отрадного на свете! Что делает сейчас твоя милость? Не вспоминаешь ли ты сейчас случайно о плененном тобой рыцаре, который добровольно подвергает себя стольким опасностям единственно для того, чтобы служить тебе? О, принеси ты мне весть о ней, трехликое светило! Быть может, в эту минуту ты с завистью смотришь ей в лицо, в то время как она прохаживается по галерее своего пышного дворца или стоит, опершись грудью на перила балкона, и думает, как ей поступить, чтобы без ущерба для своего величия и чести смягчить муки, которые ради нее претерпевает мое удрученное сердце; и размышляет она, каким увенчать меня блаженством за страдания, какой утехой за безутешность, какой жизнью за смерть, какой наградой за службу! И ты, лучезарный Феб, уже спешащий запрячь коней, чтобы выйти на заре навстречу моей госпоже, молю тебя: когда ты ее увидишь, передай ей привет от меня! Но, глядя на нее с приветствием, остерегись лобзать ее лицо, — не то я приревную ее к тебе еще больше, чем ты ревновал быстроногую и бесчувственную деву, за которой в поте лица бегал по равнинам Фессалии или по берегам Пенея (не помню твердо, где именно), влюбленный и ревнивый.
Когда Дон Кихот дошел до этого места своей трогательной речи, дочь хозяйки тихонько подозвала его и сказала:
— Сеньор, будьте любезны, ваша милость, подойдите сюда!
На ее знаки и голос Дон Кихот повернул голову и при свете луны, которая все заливала своим сиянием, увидел, что кто-то подзывает его из слухового окошка (а окошко это показалось ему большим окном с золоченой решеткой, какие бывают в богатых замках, ибо, как мы знаем, он принимал гостиницу за замок), и его безумному воображению тотчас же представилось, как и в прошлый раз, что прекрасная дочь владелицы замка, охваченная страстью к нему, снова добивается его любви. Подумав это и не желая, чтобы его сочли неучтивым и невнимательным, он повернул Росинанта, подъехал к слуховому оконцу и, обратившись к девушкам, сказал:
— Я очень жалею, прекрасная сеньора, что вы обратили ваши мысли на человека, который не может ответить вам так, как того заслуживают ваша любезность и великие достоинства. Но вы не должны винить в этом несчастного странствующего рыцаря, ибо любовь не позволяет ему служить никому другому, кроме дамы, которая с той самой минуты, как ее увидели его глаза, сделалась полновластной владычицей его души. Простите же мне, добрая сеньора, удалитесь к себе в покои и не изъявляйте мне больше ваших чувств, ибо иначе вы заставите меня выказать вам еще бо́льшую невнимательность. Но если, несмотря на вашу любовь ко мне, я могу чем-нибудь другим, кроме самой любви, удовлетворить ваши желания, попросите меня, и, клянусь вам именем отсутствующего моего нежного врага, я исполню немедленно вашу просьбу, даже если бы вы потребовали от меня прядь волос Медузы, сплетенную из змей, или лучи солнца, заключенные в склянку.
— Ничего такого моей госпоже не нужно, сеньор рыцарь, — прервала его тут Мариторнес.
— А что же нужно вашей госпоже, учтивая дуэнья? — спросил Дон Кихот.
— Она просит только, чтобы вы протянули ей одну из ваших прекрасных рук, — отвечала Мариторнес, — ибо прикосновение ее успокоит страсть, побудившую ее с опасностью для чести показаться в этом окошке: ведь если сеньор ее отец узнает о ее поступке, он на ней живого места не оставит.
— Хотел бы я это видеть! — воскликнул Дон Кихот. — Пусть он только посмеет это сделать, и его постигнет такой плачевный конец, какой не постигал еще ни одного отца на свете, дерзавшего поднять руку на нежные члены своей влюбленной дочери!
Мариторнес, убедившись, что Дон Кихот исполнит ее просьбу и протянет руку, быстро сообразила, что ей надо сделать: она спустилась вниз, побежала в конюшню, взяла там недоуздок осла Санчо Пансы и с большим проворством вернулась в ту самую минуту, когда Дон Кихот, став обеими ногами на седло Росинанта и дотянувшись до решетчатого окна, за которым сидела, как он воображал, раненная любовью девица, уже протянул ей руку со словами:
— Примите, сеньора, эту руку или, лучше сказать, этот бич всех злодеев на свете. Примите, повторяю, руку, к которой ни одна женщина еще не прикасалась, не исключая той, которая безраздельно владеет всем моим существом. Я протягиваю ее вам не для того, чтобы вы ее облобызали, — нет, посмотрите на сплетение ее сухожилий, строение мускулов, ширину и крепость жил: судите же теперь, какой силой должна обладать рука, у которой такая кисть.
— Сейчас мы увидим это, — ответила Мариторнес.
И, сделав мертвую петлю на недоуздке, она накинула его на кисть руки Дон Кихота, а затем, отбежав от слухового окна, крепко привязала другой конец недоуздка к засову на двери сеновала. Почувствовав в руке боль от стиснувшего ее ремня, Дон Кихот сказал:
— Мне кажется, что ваша милость не гладит мне руку, а трет ее теркой. Не обращайтесь с нею так сурово: она не виновна в страданиях, которые причиняет вам моя холодность. Не следует обрушивать на столь малую часть моего тела весь ваш гнев. Знайте, что, кто любит, не должен мстить так жестоко.
Но никто уже не слушал речей Дон Кихота, ибо, как только Мариторнес привязала его, обе убежали, помирая от смеху, и оставили его в таком положении, что ему невозможно было освободиться.
Как мы уже сказали, наш рыцарь стоял во весь рост на Росинанте, просунув руку в слуховое оконце, и кисть его руки была привязана недоуздком к дверному засову; он пребывал в великом страхе и тревоге, так как при малейшем движении Росинанта в правую или левую сторону он, наверное, повис бы на одной руке: поэтому он боялся пошевелиться и надеялся только на то, что Росинант так спокоен и терпелив, что сможет простоять неподвижно хоть целый век. Наконец, догадавшись, что он привязан и что дамы ушли, он вообразил, что в этом происшествии снова замешано волшебство, как и в прошлый раз, когда в этом же самом замке его избил мавр, чудесным образом превратившийся в погонщика мулов. Тут Дон Кихот стал проклинать про себя свою опрометчивость и неблагоразумие: зачем он вздумал остановиться в замке во второй раз, когда уже в первый раз он вышел оттуда в столь плачевном виде? Ведь сказано в правилах странствующего рыцарства, что если приключение какого-нибудь рыцаря заканчивается неудачно, то это значит, что оно предназначено для другого, и, следовательно, нет нужды приниматься за него снова! Раздумывая об этом, он дергал все время руку, стараясь ее освободить, но она была так крепко привязана, что все его усилия были тщетны. Правда, он тянул руку осторожно, боясь, как бы Росинант не сдвинулся с места. Таким-то образом, хоть ему и очень хотелось спуститься и сесть в седло, он должен был либо стоять, либо оторвать себе руку.
Стал он тут мечтать о мече Амадиса, против которого бессильны все заклинания; стал он тут проклинать свою судьбу; стал горевать об ущербе, который нанесет миру его отсутствие за все то время, что он проведет здесь зачарованным (а что он зачарован, в этом он был убежден твердо); стал он снова вспоминать возлюбленную свою Дульсинею Тобосскую; стал призывать своего доброго оруженосца Санчо Пансу, который в это время, растянувшись на седле своего осла, спал таким глубоким сном, что не помнил даже о матери, родившей его на свет; стал взывать к помощи мудрецов Лиргандео и Алькифе; стал молить свою добрую приятельницу Урганду заступиться за него. Когда же наконец наступило утро, Дон Кихот пришел в такое отчаянье и смятенье, что заревел быком, потому что уже не надеялся, что с приходом дня кончится его бедствие: ему казалось, что он прочно заколдован и что муки его продлятся вечно. Эта уверенность возрастала в нем еще и потому, что Росинант за все это время ни разу не шелохнулся, и вот, он думал, что суждено и ему и его коню простоять так, не пивши, не евши и не спавши, пока не кончится злое влияние созвездий или пока не расколдует его другой, более мудрый волшебник.
Но он очень ошибся в своих предположениях, ибо, как только стало рассветать, к постоялому двору подъехали четыре всадника, отлично одетых и снаряженных, с мушкетами у седельных лук. Ворота постоялого двора были еще заперты, и приехавшие стали громко стучать; Дон Кихот, продолжавший, несмотря ни на что, исполнять обязанности часового, завидел их и закричал громким и гневным голосом:
— Рыцари, оруженосцы или кто бы вы ни были, перестаньте стучать в ворота этого замка! Разве вам не ясно, что в такую раннюю пору обитатели его еще спят и что ворота крепостей открываются обычно не раньше, чем солнце озарит землю своими лучами? Ступайте прочь и погодите, пока наступит день, а тогда мы посмотрим, следует ли вас впускать или нет.
— Что это за чертова крепость или замок, — сказал один из всадников, — и какие тут еще могут быть церемонии? Если вы хозяин постоялого двора, распорядитесь, чтобы нам отперли: мы — путешественники, нам нужно дать овса лошадям и ехать дальше, — мы очень торопимся.
— Неужели вам, кабальеро, кажется, что я похож на хозяина постоялого двора? — спросил Дон Кихот.
— Не знаю я, на кого вы похожи, — отвечал всадник, — знаю только, что вы мелете вздор, называя постоялый двор замком.
— Да, это замок, — сказал Дон Кихот, — да еще один из самых лучших в этих краях, и находятся в нем люди, которые носили в руке скипетр, а на голове — корону.
— Наоборот-то будет точнее, — ответил путешественник, — скипетр у них на голове, а корона на руках; должно быть, просто-напросто там находится труппа комедиантов, у которых, как известно, часто бывают и короны и скипетры, ибо я не думаю, чтобы в такой маленькой гостинице, погруженной в полную тишину, ночевали особы, достойные скипетра и короны.
— Плохо вы знаете свет, — возразил Дон Кихот, — если вам неведомы приключения, случающиеся со странствующими рыцарями.
Спутникам всадника, вступившего в разговор с Дон Кихотом, этот спор наконец надоел, и они снова с такой яростью принялись стучать в ворота, что все находившиеся в гостинице проснулись, и хозяин вышел узнать, кто там стучит. В это время случилось, что одна из четырех лошадей всадников подошла и стала обнюхивать Росинанта, который стоял, опустив уши, грустный и задумчивый, и не шевелясь поддерживал своего повисшего господина. Но хоть он и казался деревянным, все же в жилах его текла кровь: он не остался нечувствительным к ласке и, в свою очередь, потянулся обнюхать приятеля. Но, как только он сделал легкое движение, ноги Дон Кихота разъехались и соскользнули с седла, так что он грохнулся бы оземь, если бы не повис на недоуздке. Сразу же он почувствовал ужасную боль, словно ему резали кисть или вырывали руку из плеча. Он висел так низко от земли, что касался ее ногами, но от этого ему было только хуже: ибо, видя, что еще немного и он сможет стать на землю всей ступней, он изо всех сил старался дотянуться до земли, вроде людей, подвергаемых пытке с блоком, когда они сами увеличивают свои страдания, силясь вытянуться, ибо их обманывает надежда упереться ногами в землю.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.