Глава XLIV
в которой продолжаются неслыханные происшествия на постоялом дворе
И вот, Дон Кихот завопил так, что хозяин постоялого двора, поспешно отперев ворота, в страхе выбежал узнать, откуда несутся эти крики; за ним последовали и люди, находившиеся перед гостиницей. Мариторнес, разбуженная этими воплями, догадалась, в чем дело, побежала на сеновал, и тайком от всех отвязала недоуздок, на котором висел Дон Кихот; тот шлепнулся наземь на глазах у хозяина и у путешественников, которые, обступив его, стали спрашивать, что с ним и почему он так кричит. Наш рыцарь, не отвечая ни слова, развязал на своей руке петлю, поднялся на ноги, вскочил на Росинанта, прикрылся щитом, взял копьецо наперевес и, отъехав для разгона на порядочное расстояние, вернулся полугалопом и закричал:
— Всякого, кто скажет, что околдование мое было правым делом, я с позволения моей госпожи принцессы Микомиконы объявляю лжецом, требую к ответу и вызываю на поединок!
Эти слова Дон Кихота очень удивили новоприбывших; но они перестали удивляться, когда хозяин объяснил им, кто такой Дон Кихот, и посоветовал не обращать на него внимания, так как он не в своем уме. Тогда они спросили хозяина, не заходил ли случайно к нему на постоялый двор юноша лет пятнадцати в платье погонщика мулов; при этом они сообщили все приметы поклонника доньи Клары. Хозяин ответил, что у него сейчас столько постояльцев, что он не помнит, есть ли среди них тот, о ком они спрашивают. В это время один из всадников заметил карету, в которой приехал аудитор, и сказал:
— Ну, конечно, он должен быть здесь: вот карета, за которой, как нам говорили, он следует. Пусть один из нас станет у ворот, а остальные пусть войдут и поищут его, а еще лучше, если один из нас будет ходить вокруг гостиницы, так как он может перелезть через забор двора и убежать.
— Все будет исполнено, — ответил всадник.
И вот двое из них вошли в гостиницу, третий остался у ворот, а четвертый стал ходить вокруг гостиницы. Хозяин, глядя на них, никак не мог догадаться, с какой целью они все это проделывают, хоть он отлично понимал, что они ищут юношу, приметы которого они ему описали.
К этому времени уже совсем рассвело, и солнечные лучи, а также суматоха, поднятая Дон Кихотом, разбудили постояльцев, которые начали вставать. Раньше всех поднялись донья Клара и Доротея: одна была взволнована тем, что ее возлюбленный находится так близко, другая горела желанием поскорей увидеть своего, и поэтому они обе очень плохо спали в эту ночь. Дон Кихот, видя, что ни один из четырех всадников не обращает на него внимания и не принимает его вызова, выходил из себя от бешенства и досады, и если бы только он мог отыскать в уставе своего рыцарского ордена пункт, разрешающий странствующему рыцарю пускаться и отваживаться на новые подвиги, несмотря на то, что он дал слово воздерживаться от них, пока не закончит прежде начатого им предприятия, он бы, наверное, напал на них всех вместе и заставил бы их волей-неволей принять вызов. Однако ему казалось неприличным и неподобающим начинать новые приключения, пока принцесса Микомикона еще не водворена на свой престол, и потому ему пришлось замолчать, успокоиться и ждать, чем кончатся тщательные поиски, затеянные новоприбывшими. Наконец один из них нашел разыскиваемого юношу: он спал рядом с другим погонщиком и даже в мыслях не имел, что его ищут, а тем более, что его могут найти. Человек этот схватил его за руку и сказал:
— Поистине, сеньор дон Луис, ваша одежда вполне соответствует вашему положению, и ложе, на котором я вас нахожу, вполне достойно той роскоши, в которой воспитала вас ваша матушка.
Юноша протер заспанные глаза, долго смотрел на того, что держал его за руку, и, узнав в нем наконец слугу своего отца, так перепугался, что долгое время не мог выговорить слова. Слуга между тем продолжал:
— Вам ничего другого не остается, сеньор дон Луис, как запастись терпением и возвратиться домой, если только вашей милости не угодно, чтобы ваш батюшка, мой господин, отправился на тот свет, ибо ваше исчезновение повергло его в такую скорбь, что ничем другим это кончиться не может.
— Но как отец узнал, — спросил дон Луис, — что я отправился в эту сторону и в таком платье?
— Один школяр, которого вы посвятили в свой план, — отвечал слуга, — сообщил нам об этом, сжалившись над отчаяньем вашего батюшки, и тогда господин мой тотчас же отправил в погоню за вами четверых из своих слуг; мы все тут и ждем ваших приказаний. Наша радость не поддается описанию при мысли, как будет счастлив ваш батюшка, когда мы привезем ему горячо любимого сына.
— Будет так, как я этого пожелаю или как прикажет небо, — ответил дон Луис.
— Чего же вы можете желать и что может приказать небо? Вы должны согласиться вернуться, — ничего другого быть не может.
Погонщик, спавший рядом с доном Луисом, слышал весь этот разговор и, поднявшись, побежал рассказать о случившемся дону Фернандо, Карденио и остальным, которые тем временем уже успели одеться; он передал все содержание разговора и сообщил, что незнакомец называет юношу доном и хочет отвезти его домой, а тот не соглашается. Все это вызвало у присутствующих сильное желание узнать поближе юношу, которому небо дало такой прекрасный голос, и помочь ему в случае, если незнакомцы попытаются учинить над ним насилие; они поспешили к нему и увидели, что он все еще разговаривает и спорит со своим слугой. В это время из комнаты вышла Доротея, а за ней взволнованная донья Клара, и Доротея, отозвав в сторону Карденио, в кратких словах изложила ему историю доньи Клары и певца, а он, в свою очередь, сообщил ей о прибытии слуг, посланных отцом на поиски юноши. Но как тихо он ни говорил, донья Клара все же его услышала и пришла в такое смятение, что, не подхвати ее Доротея, она бы упала на землю. Карденио посоветовал Доротее увести девушку в комнату, обещав ей все уладить, и Доротея его послушалась.
Все четверо слуг, прибывших за доном Луисом, уже вошли на постоялый двор и, окружив юношу, уговаривали его, не медля долее, вернуться утешить отца. Он же отвечал, что никак не может это сделать, пока не закончит одного дела, от которого зависят его честь, жизнь и душа. А слуги настаивали, говоря, что они ни за что не вернутся без него и увезут его, хочет он того или не хочет.
— Этого вы не сделаете, — сказал дон Луис, — разве только увезете мой труп, ибо увезти меня отсюда значит лишить меня жизни.
В это время на спор сбежались все постояльцы гостиницы, в том числе Карденио, дон Фернандо, его спутники, аудитор, священник, цирюльник и Дон Кихот (ибо последний решил, что ему уже незачем более охранять замок). Карденио, осведомленный об истории юноши, спросил слуг, почему они желают увезти его насильно.
— Мы хотим вернуть жизнь отцу этого кабальеро, — ответил один из четырех, — ибо отсутствие его может причинить ему смерть.
На что дон Луис возразил:
— Незачем тут рассказывать о моих личных делах; я свободен; и если мне захочется, — вернусь, а не захочется, — никто из вас не посмеет меня заставить.
— Благоразумие заставит вашу милость, — ответил слуга, — а если у вашей милости его недостаточно, то его хватит у нас, чтобы сделать то, что предписывает нам долг.
— Следовало бы выяснить, в чем тут дело, — сказал аудитор.
Тогда слуга, узнавший в нем соседа своего господина, спросил:
— Разве ваша милость, сеньор аудитор, не узнает этого кабальеро, сына вашего соседа? Он бежал из дома отца в одежде, не приличествующей его званию, как ваша милость может убедиться в этом своими глазами.
Аудитор посмотрел внимательнее на юношу и, узнав его, заключил в свои объятия со словами:
— Что это за ребячество, сеньор дон Луис? Какие важные причины побудили вас отправиться в путь в наряде, столь мало подобающем вашему званию?
У юноши выступили на глазах слезы, и он ни слова не мог ответить аудитору; тогда тот приказал слугам успокоиться, заверив их, что все кончится благополучно; затем, взяв за руку дона Луиса, отвел его в сторону, и спросил, что означает его появление в этих местах. В то время как он его подробно расспрашивал, у ворот постоялого двора раздались громкие крики, а раздались они потому, что два постояльца, проведшие эту ночь на постоялом дворе, приметили, что вся компания занята делами четырех новоприбывших, и решили улизнуть, не заплатив за ночлег. Но хозяин, для которого свои интересы были важнее чужих, поймал их у ворот и потребовал платы, понося их такими бранными словами, что те в ответ пустили в ход кулаки и принялись колотить его так, что несчастный стал кричать и звать на помощь. Хозяйка и ее дочь не видели никого, кто бы был не занят и мог помочь бедняге, кроме Дон Кихота, и потому хозяйская дочка обратилась к нему со словами:
— Ваша милость, сеньор рыцарь, если Бог наградил вас силой, так помогите моему бедному отцу, которого эти злодеи молотят, как рожь.
На что Дон Кихот ответил медленно и с большим спокойствием:
— Прекрасная девица, в настоящее время я не в состоянии исполнить вашу просьбу, ибо я не вправе начинать новые приключения, пока не завершу того, к чему меня обязывает данное мною слово. Но, чтобы услужить вам, я могу сделать следующее: бегите и скажите вашему отцу, чтобы он бился как можно смелее и ни в коем случае не сдавался, а я тем временем попрошу разрешения у принцессы Микомиконы помочь ему в беде; если она мне позволит, вы можете быть уверены, что я его выручу.
— Ах, грехи наши, — воскликнула Мариторнес, стоявшая тут же. — Да прежде чем ваша милость получит это самое разрешение, мой господин будет уже на том свете!
— Только бы, сеньора, мне получить это разрешение, — ответил Дон Кихот, — а уж там безразлично, будет ваш господин на этом свете или на том: я его и оттуда верну, хотя бы весь тот свет на меня ополчился, или, по крайней мере, так отомщу тем, кто его туда отправил, что вы будете вполне удовлетворены.
С этими словами он преклонил колени перед Доротеей и стал просить ее величество на странствующе-рыцарственном языке соизволить дать ему разрешение помочь владельцу замка, который сейчас бьется в жесточайшем бою. Принцесса охотно дала свое согласие, и Дон Кихот, прикрывшись щитом и схватив меч, тотчас же устремился к воротам гостиницы, у которых два постояльца продолжали колотить хозяина. Но, приблизившись, он остановился и замер на месте, хотя Мариторнес и хозяйка кричали ему, чтобы он не медлил и поскорее помог их господину и супругу.
— Я медлю потому, — сказал Дон Кихот, — что мне не подобает поднимать меч против низкого люда. Позовите сюда моего оруженосца Санчо, ибо ему подобает и приличествует защита и отмщение в таких случаях.
Вот что происходило в воротах гостиницы. Удары и пинки так и сыпались на злополучного хозяина, метко попадая в цель и увеличивая ярость и отчаяние Мариторнес, хозяйки и ее дочери, которые выходили из себя, видя, как Дон Кихот трусит, в то время как их господину, супругу и отцу приходится плохо. Но оставим его пока (будем надеяться, что кто-нибудь ему поможет, а нет, — так пусть его терпит и молчит: поделом тому, кто лезет в драку, не рассчитав своих сил), а лучше отойдем назад шагов на пятьдесят и послушаем, что ответил дон Луис аудитору. Мы расстались с последним в ту минуту, когда он спрашивал юношу о причине его путешествия пешком в столь недостойном одеянии. Дон Луис в ответ крепко схватил его за обе руки, как бы желая этим показать, что у него на сердце большое горе, и, проливая потоки слез, сказал:
— Сеньор мой, я вам признаюсь, что с той самой минуты, когда небо пожелало, а соседство с вами позволило, чтобы я увидел сеньору донью Клару, вашу дочь и мою госпожу, с того самого мгновения она стала владычицей моего сердца; и если вы, истинный отец мой и господин, не воспротивитесь, она сегодня же станет моей супругой. Ради нее я покинул дом отца, ради нее переоделся в это платье, чтобы следовать за ней, куда бы она ни отправилась, — как стрела, следующая к своей цели, как мореход, следящий за компасом. О любви моей она ничего не знает, если только, увидев издали несколько раз на глазах моих слезы, она не догадалась, что я ее люблю. Вам известны, сеньор, знатность и богатство моих родителей, и вы знаете также, что я единственный наследник. Если этих счастливых обстоятельств достаточно, чтобы вы решились осчастливить меня вполне, назовите меня немедля своим сыном, и если мой отец, побуждаемый иными намерениями, не захочет оценить сокровище, которое я нашел, то вспомните, что время, которое все разрушает и все меняет, сильнее человеческих желаний.
Сказав это, влюбленный юноша замолчал, меж тем как аудитор стоял в смущении, замешательстве и изумлении, пораженный рассудительностью, с которой дон Луис открыл ему свои чувства, и не зная, как ему поступить в таком внезапном и неожиданном деле. Поэтому он вместо ответа только попросил дона Луиса успокоиться и убедить слуг не увозить его сегодня, обещав, что он тем временем подумает, как уладить дело к общему удовлетворению. Дон Луис насильно поцеловал ему руки и облил их слезами: и мраморное сердце смягчилось бы от такого поступка, не только сердце аудитора; последний же, как человек умный, понимал, насколько союз этот выгоден для его дочери. Но все же он предпочитал, чтобы этот брак произошел, если только возможно, с согласия отца дона Луиса, который, как он знал, желал добыть сыну высокий титул.
К этому времени постояльцы уже помирились с хозяином и заплатили ему все, что тот требовал, не столько из-за его угроз, сколько из-за уговоров и разумных доводов Дон Кихота; а слуги дона Луиса поджидали, чем кончится разговор с аудитором и какое решение примет их господин. Но в эту минуту дьявол, который не дремлет, привел на постоялый двор того самого цирюльника, у которого Дон Кихот отнял шлем Мамбрина, а Санчо Панса снял упряжь с осла, обменяв ее на ту, что была у него. И вот, цирюльник, приведя своего осла в конюшню, застал там Санчо Пансу, который возился с седлом, и, сразу узнав свое добро, набросился на него и закричал:
— А, дон воришка, теперь вы попались! Давайте-ка сюда мой бритвенный таз, седло и сбрую, которые вы у меня стащили!
Почувствовав столь внезапный натиск и услышав брань, Санчо одной рукой ухватился за седло, а другой влепил цирюльнику такой удар кулаком, что у того весь рот залился кровью; но, несмотря на это, цирюльник не выпускал из рук добычи, то есть седла, и кричал так громко, что все находившиеся в гостинице прибежали на шум. Цирюльник взывал:
— Правосудие, сюда, именем короля! Я забираю обратно свое добро, а этот вор, этот разбойник с большой дороги хочет меня убить!
— Врешь, — ответил Санчо, — я не разбойник с большой дороги, и эту добычу завоевал в честном бою мой господин Дон Кихот.
Дон Кихот стоял и с большим удовольствием смотрел, как нападает и обороняется его оруженосец; в эту минуту он решил, что Санчо — храбрец, и подумал про себя, что при первом же подходящем случае его следует посвятить в рыцари, ибо он может хорошо послужить рыцарскому ордену. А цирюльник, споря с Санчо Пансой, между прочим, сказал следующее:
— Что седло это мое, сеньоры, это так же верно, как то, что Бог пошлет мне смерть; я знаю его так хорошо, как если б сам его родил. Да вот, здесь в стойле находится мой осел, который не станет лгать; не верите, так примерьте сами: если седло не придется, как по мерке, зовите меня мошенником. Больше скажу: в тот самый день, как исчезло мое седло, они утащили еще мой бритвенный таз, совсем новенький и не бывший в употреблении, ценой в один эскудо.
Тут Дон Кихот не мог больше сдержаться: он стал между спорщиками, разнял их и, положив седло на землю, так, чтобы оно было у всех на виду, пока не выяснится, на чьей стороне правда, произнес:
— Сеньоры, вам сейчас станет ясно и очевидно заблуждение, в котором пребывает этот добрый оруженосец, называя бритвенным тазом то, что было, есть и будет шлемом Мамбрина. Этот шлем я отнял у него в честном бою, и с тех пор я его законный и непререкаемый владелец! Что же касается седла, то до него мне дела мало. Скажу только, что мой оруженосец Санчо Панса попросил у меня разрешения снять сбрую с коня этого побежденного труса и надеть ее на своего; я ему это позволил, и он ее снял. А если теперь сбруя превратилась в седло, то я объясняю себе это не иначе, как обычными превращениями, какие в рыцарских историях случаются постоянно. Чтобы подтвердить все это, сбегай-ка, сынок Санчо, и принеси сюда шлем, который этому доброму человеку представляется бритвенным тазом.
— Черт возьми, сеньор, — отвечал Санчо, — если у нас нет других доказательств нашей правоты, то окажется, что шлем Мурлина такой же бритвенный таз, как и сбруя этого молодчика — ослиное седло!
— Делай, что тебе приказывают, — сказал Дон Кихот. — Не все же, наконец, в этом замке заколдовано!
Санчо сходил за тазом, принес его, и как только Дон Кихот его увидел, он взял его в руки и сказал:
— Судите сами, сеньоры, какова наглость этого оруженосца, утверждающего, что это не шлем, а бритвенный таз. Клянусь рыцарским орденом, к которому принадлежу, это тот самый шлем, который я у него отнял, и с тех пор я ничего к нему не прибавил и ничего не убавил.
— Да уж это верно, — сказал тут Санчо, — потому что с того самого дня, как мой господин его завоевал, он сражался в нем один только раз, когда освобождал несчастных, закованных в цепи; и не будь тогда на нем этого тазового шлема, пришлось бы ему плохо, потому что в этом бою камни на нас так и сыпались.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.