Глава XLV
в которой окончательно рассеиваются сомнения относительно шлема Мамбрина и седла и рассказывается о других, весьма правдивых происшествиях
— Ну, что скажут ваши милости, — спросил цирюльник, — насчет заявления этих господ, уверяющих, что это не бритвенный таз, а шлем?
— А кто скажет противное, — воскликнул Дон Кихот, — то, если он рыцарь, я докажу ему, что он лжет, а если оруженосец, — что он тысячу раз лжет!
Наш цирюльник, присутствовавший при этой сцене и знавший характер Дон Кихота, решил поощрить его сумасбродство и для общей потехи продлить эту шутку; поэтому, обратившись к чужому цирюльнику, он сказал:
— Сеньор цирюльник, или кто бы вы ни были, знайте, что я ваш собрат по ремеслу, что уже больше двадцати лет у меня имеется на то диплом, и нет такой бритвенной принадлежности, которая не была бы мне хорошо знакома; а вместе с тем я в молодости служил солдатом и знаю отлично, что такое шлем, шишак, закрытый шлем и прочие предметы, относящиеся к военному делу, иначе говоря, все виды оружия. Так вот, если нет возражений (пусть, кто может, меня поправит), я утверждаю, что предмет, который этот любезный сеньор держит в руках, отнюдь не бритвенный таз и столь же от него далек, как белый цвет от черного и правда от лжи. Прибавлю, однако, что хоть это и шлем, но он не цельный.
— Конечно, не цельный, — сказал Дон Кихот, — потому что у него нет половины, а именно — набородника.
— Совершенно верно, — подхватил священник, догадавшись о намерении своего друга цирюльника.
То же самое подтвердили Карденио, дон Фернандо и его спутники; даже аудитор, не будь он так погружен в раздумье относительно случая с доном Луисом, и тот принял бы участие в этой шутке, однако серьезные мысли так его поглотили, что он почти не обращал внимания на эти забавы.
— Господи, помилуй! — воскликнул одураченный цирюльник. — Как же это возможно, чтобы столько почтенных людей говорило, что это не таз, а шлем? Такой случай мог бы привести в изумление целый университет, при всей его учености. Ну, что же, если мой таз — шлем, так и седло, видимо, окажется сбруей, как утверждает этот сеньор.
— По-моему, это седло, — ответил Дон Кихот. — Впрочем, я уже сказал, что в это дело не вмешиваюсь.
— Седло это или сбруя, должен решить сеньор Дон Кихот, — сказал священник, — ибо во всем, что относится к рыцарскому делу, и я и все эти сеньоры считают его знатоком.
— Клянусь богом, сеньоры, — сказал Дон Кихот, — я дважды останавливался в этом замке, и в нем случилось со мной столько удивительных приключений, что, о чем бы вы ни спросили меня из относящегося к нему, я не решусь дать вам уверенный ответ, ибо, по моему мнению, все происходящее здесь творится силою волшебства. В первый раз мне очень досаждал живущий в этом замке очарованный мавр, да и Санчо немало претерпел от его пособников, а этой ночью я почти два часа провисел подвешенный за руку, и так и не знаю, как и почему свалилось на меня это бедствие. Поэтому высказывать свое мнение в делах столь запутанных было бы с моей стороны опрометчиво. По поводу заявления, что это не шлем, а таз, я уже ответил; что же касается седла или сбруи, я не решаюсь утверждать что-либо определенное. Предоставляю это дело вашему разумению, сеньоры: быть может, именно потому, что вы не посвящены, подобно мне, в рыцари, волшебные силы этого замка не имеют над вами власти, ваш разум свободен, и вы в состоянии видеть все, происходящее в этом замке, так, как оно есть в действительности и на самом деле, а не как это кажется мне.
— Несомненно, — ответил на это дон Фернандо, — сеньор Дон Кихот говорит совершенно правильно: наше дело решить этот вопрос. И, чтобы действовать вполне основательно, я тайно соберу голоса этих сеньоров и потом дам ясный и точный отчет о том, что получится.
Те, кто знал причуды Дон Кихота, потешались от всей души, но тем, кто их не знал, вся эта история казалась величайшей нелепостью на свете: так думали четверо слуг дона Луиса, сам дон Луис и еще три путешественника, как раз в это время прибывшие в гостиницу (по виду их можно было принять за стрелков, каковыми они впоследствии и оказались). Но особенно сокрушался цирюльник, у которого на глазах бритвенный таз превратился в шлем Мамбрина; он не сомневался, что и седло его сейчас превратится в роскошную конскую сбрую. Все же остальные хохотали и при виде того, как дон Фернандо ходит и по очереди собирает у всех голоса: каждому он говорил на ухо, прося сообщить, чем ему представляется сокровище, из-за которого завязалась такая распря, — вьючным седлом или конской сбруей. Наконец, опросив всех, знавших Дон Кихота, дон Фернандо громко заявил:
— Так вот как обстоит дело, почтеннейший. Я устал собирать голоса, потому что все, кого я ни спрашивал об этом предмете, отвечали мне одно: что нелепо называть вьючным седлом то, что на самом деле сбруя, да еще с породистого коня; так что уж вам придется с этим примириться, ибо как ни неприятно это вам или вашему ослу, это сбруя, а не седло, и все ваши доводы и доказательства признаны неудовлетворительными.
— Пусть я не попаду в царстве небесное, — сказал цирюльник, — если все вы, сеньоры, не ошибаетесь; пусть душа моя не предстанет перед лицом Господа Бога, если это сбруя, а не седло. Вижу я теперь, закон что дышло... молчу, молчу! Право же, я не пьян: если я чем сегодня утром и погрешил, то уже никак не завтраком!
Простодушие цирюльника забавляло всех не меньше, чем бредни Дон Кихота, который заявил:
— Что же, теперь остается только каждому забрать то, что ему принадлежит. Что Бог даровал, то и святой Петр благословит.
Один из четырех слуг сказал:
— Если только это не преднамеренная шутка, я никак не могу поверить, чтобы люди с виду разумные могли говорить и утверждать, что это не таз и не вьючное седло. Но раз они явно говорят и утверждают вещи, противные простому опыту и истине, я заключаю из этого, что здесь скрывается какая-то тайна, потому что — хоть вы все тут лопните (так он и сказал), — а ни один человек на свете не заставит меня поверить, что это не цирюльничий таз и не вьючное седло осла!
— Может быть, это вьючное седло ослицы, — сказал священник.
— Какая тут разница? — отвечал слуга. — Дело не в этом, а в том, седло это или не седло.
Услыхав это, один из новоприбывших стрелков, присутствующий при этой распре и диспуте, в гневе и досаде воскликнул:
— Это вьючное седло, не будь я сыном своего отца! А кто говорит или скажет противное, тот пьян, как винная бочка.
— Вы лжете, как низкий негодяй, — сказал Дон Кихот и, подняв свое копьецо, которое ни на минуту не выпускал из рук, так трахнул им, целясь в голову, что если бы стрелок не уклонился вовремя, то он, наверное, свалился бы на землю. Копье, ударившись в землю, разлетелось в щепки, а остальные стрелки, увидев, как обращаются с их товарищем, стали требовать повиновения Санта Эрмандад.
Хозяин постоялого двора, состоявший тоже членом этого братства, побежал за своим жезлом и шпагой и, вернувшись, примкнул к своим товарищам; слуги дона Луиса окружили своего господина, опасаясь, как бы он не удрал, воспользовавшись суматохой; цирюльник, увидев, что весь дом пошел вверх дном, ухватился за свое седло; то же самое и Санчо; Дон Кихот обнажил свою шпагу и напал на стрелков; дон Луис кричал слугам, чтобы они оставили его и бежали на помощь Дон Кихоту и его сторонникам, — Карденио и дону Фернандо; священник кричал, хозяйка орала, дочка хозяйки вопила, Мариторнес плакала, Доротея растерялась, Люсинда перепугалась, донья Клара упала в обморок. Цирюльник лупил Санчо; Санчо колотил цирюльника; дон Луис, которого один из слуг осмелился схватить за руку, чтобы он не убежал, дал ему такую зуботычину, что у того весь рот залился кровью; аудитор стал его защищать; дон Фернандо повалил на землю одного из стрелков и с большим удовольствием топтал его ногами; хозяин кричал все громче, зовя на помощь Санта Эрмандад; словом, всю гостиницу наполнили плач, крики, вопли, смятенье, страх, переполох, бедствие, удары шпаг и палок, тумаки, пинки и кровопролитие. В самый разгар этой неразберихи, хаоса и путаницы Дон Кихот вообразил, что он нежданно-негаданно очутился среди жесточайшего раздора в лагере Аграманта, и поэтому громким голосом, прогремевшим по всему постоялому двору, закричал:
— Остановитесь! Вложите мечи в ножны! Успокойтесь! Слушайте меня все, если вам дорога жизнь!
Услышав его громовой голос, все утихли, и он продолжал:
— Не говорил ли я вам, сеньоры, что этот замок заколдован и что, несомненно, в нем обитает целый легион демонов? В подтверждение этого я хочу, чтобы вы убедились собственными глазами, что распря в лагере Аграманта перенеслась сюда и снова завязалась между нами. Посмотрите, все здесь сражаются: одни из-за меча, другие из-за коня, третьи из-за орла, четвертые из-за шлема, — все мы сражаемся, и ни один не понимает другого. Пожалуйте сюда, ваша милость сеньор аудитор, и вы, ваша милость сеньор священник: пусть один из вас будет королем Аграмантом, а другой — королем Собрино, и заключите между собою мир. Клянусь всемогущим Богом, для нас, людей благородного звания, величайший позор — убивать друг друга из-за столь ничтожных поводов.
Стрелки, ничего не понимавшие в речах Дон Кихота, не желали успокоиться, так как дон Фернандо, Карденио и его приятели сильно их поколотили; цирюльник, напротив, только этого и хотел, ибо во время потасовки ему вырвали бороду и потрепали седло; Санчо, как добрый слуга, повиновался по первому же слову своего господина; слуги дона Луиса немедленно перестали драться, сообразив, что эта история нимало их не касается; и только хозяин продолжал настаивать на том, чтобы наказали дерзость этого сумасшедшего, который при всяком удобном случае переворачивает вверх дном всю его гостиницу. Наконец, шум понемногу затих, и в воображении Дон Кихота седло до дня Страшного суда так и осталась сбруей, таз — шлемом, а постоялый двор — замком.
Когда все благодаря увещеваниям аудитора и священника успокоились и помирились, слуги дона Луиса принялись снова настаивать на том, чтобы он немедленно же отправился с ними домой; а пока тот с ними спорил, аудитор стал советоваться с доном Фернандо, Карденио и священником относительно того, как ему быть в подобных обстоятельствах, и передал им рассказ дона Луиса. Наконец было решено, что дон Фернандо откроет слугам дона Луиса, кто он такой, и заявит им, что он намерен увезти дона Луиса с собой в Андалуси́ю, где брат его маркиз примет молодого человека со всеми почестями, подобающими его достоинству (ибо всем было ясно, что дон Луис скорее согласится быть изрубленным в куски, чем предстать перед глазами своего отца). Когда четверо слуг узнали о звании дона Фернандо и о намерениях своего господина, они порешили между собой так: трое из них возвратятся и доложат отцу дона Луиса о происшедшем, а четвертый останется прислуживать дону Луису и не расстанется с ним, пока остальные не вернутся за ним или пока от их господина не придет какое-нибудь новое распоряжение. Так властью Аграманта и благоразумием короля Собрино был водворен мир и в этом хаосе распрей. Но когда враг согласия и недруг мира увидел себя посрамленным и одураченным и убедился, что все его старания завести наших героев в безвыходный лабиринт принесли самые скудные плоды, он задумал еще раз попытать счастья и разжечь новые ссоры и раздоры.
Случилось вот что. Когда стрелки узнали, сколь высокого звания были люди, с которыми они сражались, они успокоились и удалились с поля битвы, поняв, что, чем бы дело ни кончилось, в проигрыше будут только они. Но тут один из них, тот самый, которого бил и топтал ногами дон Фернандо, вдруг вспомнил, что среди других приказов об аресте преступников у него имеется распоряжение о задержании Дон Кихота: Санта Эрмандад постановила арестовать его за то, что он отпустил на свободу каторжников (как раз то самое, чего Санчо с полным основанием опасался). А вспомнив об этом, стрелок решил проверить, правильны ли перечисленные у него в бумаге приметы Дон Кихота. Поэтому он вытащил из-за пазухи свиток, отыскал нужное место и, не будучи большим грамотеем, стал читать по складам, при каждом слове поглядывая на Дон Кихота и сравнивая приметы, указанные в приказе, с наружностью нашего рыцаря. Таким-то образом он наконец убедился, что Дон Кихот именно тот человек, которого ему велено арестовать; а уверившись в этом, он свернул свиток, взял его в левую руку, а правой схватил Дон Кихота за шиворот с такой силой, что у того сперло дыхание, и закричал громким голосом:
— Повиновение Санта Эрмандад! А кто не верит, что я действую от ее имени, пусть прочтет этот приказ: в нем значится, что я должен задержать этого разбойника с большой дороги!
Священник взял приказ и убедился, что стрелок говорит правду, так как все приметы Дон Кихота были описаны вполне правильно. А Дон Кихот, видя, что его оскорбляет какой-то жалкий проходимец, пришел в ярость и, будучи сам схвачен так, что у него все кости затрещали, обеими руками вцепился стрелку в горло; и если бы к тому не подоспели товарищи, он бы испустил дух раньше, чем Дон Кихот выпустил его из своих пальцев. Хозяин, который по обязанности должен был заступаться за членов своего братства, тотчас же пришел к пострадавшему на помощь. Хозяйка, видя, что ее муж опять полез в драку, снова принялась кричать, и ей опять стали вторить дочка и Мариторнес, прося помощи у неба и всех святых. А Санчо, глядя на то, что творилось, сказал:
— Господи Боже мой, да ведь все, что господин мой говорит насчет волшебства в этом замке, — сущая правда: в нем и часу нельзя провести спокойно!
Дон Фернандо разнял Дон Кихота и стрелка к обоюдному их удовольствию, оторвав руки стрелка от ворота куртки, в который они крепко вцепились, и разжав пальцы рыцаря, впившиеся в горло врага. Но, несмотря на это, стрелки продолжали добиваться выдачи преступника и настаивать, чтобы им помогли связать его по рукам и ногам, как это предписывают законы королевства и Санта Эрмандад, снова требуя от имени последней содействия и повиновения в деле ареста разбойника, грабящего на горных тропах и проезжих дорогах. А Дон Кихот, слушая их речи, только посмеивался и наконец с большим хладнокровием сказал:
— Пойдите-ка сюда, подлые и низкие людишки! Так вы называете разбойником с большой дороги того, кто отпускает на свободу закованных в цепи, освобождает узников, помогает несчастным, поднимает павших, заступается за обездоленных! О низменные существа, ваш жалкий и презренный ум не достоин того, чтобы небо открыло вам величие странствующего рыцарства! В каком грехе и неведении пребываете вы! Одна тень странствующего рыцаря должна внушать вам почтение, а тем более его живое присутствие! Пойдите-ка сюда, стрелки-разбойники, грабители на больших дорогах с разрешения Санта Эрмандад, и скажите мне: как имя того невежды, что подписал приказ о задержании такого рыцаря, как я? Разве ему не было известно, что странствующие рыцари не подвластны обычному суду, что их закон — меч, их судебники — храбрость; их декреты — собственная воля? Кто, повторяю, тот тупица, которому было неведомо, что ни одна дворянская грамота не дает столько преимуществ и привилегий, сколько даруется их странствующему рыцарю в день, когда он получает посвящение и отдает свою жизнь трудному делу рыцарства? Какой рыцарь когда-либо платит налоги, подати, туфлю королевы, поместные пени, речной или подорожный сбор? Разве он платит портному за пошивку платья, разве владелец замка берет с него деньги за оказанное ему гостеприимство? Какой король не сажает его за свой стол? Какая благородная девица не влюблялась в него и не подчинялась его воле и желаниям? И, наконец, был ли, есть или будет на свете такой странствующий рыцарь, у которого не хватило бы смелости, встретившись с четырьмя сотнями стрелков, влепить им четыре сотни палочных ударов?
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.