Глава XLVI
о достопримечательном происшествии со стрелками и о великой свирепости нашего доброго рыцаря Дон Кихота
Во время этой речи Дон Кихота священник убеждал стрелков, что Дон Кихот не в своем уме, как они легко могли догадаться по его словам и поступкам, и что поэтому лучше всего прекратить это дело: ведь даже если они его арестуют и уведут с собой, все равно им придется отпустить его как умалишенного. Стрелок, у которого был приказ, ответил на это, что не его дело судить, сумасшедший ли Дон Кихот или нет, и что он обязан исполнить приказание начальства, а когда Дон Кихот будет арестован, пусть его потом выпускают хоть триста раз.
— И все же, — ответил священник, — на этот раз вы его не арестуете; да и он, как мне кажется, не позволит себя арестовать.
В конце концов священник такого им наговорил, а Дон Кихот наделал столько глупостей, что, если бы стрелки не поверили в сумасшествие нашего рыцаря, они бы доказали этим, что они еще бо́льшие безумцы, чем он; поэтому они сочли за благо успокоиться и даже выступить посредниками в деле примирения цирюльника с Санчо Пансой, которые все еще с великим упорством продолжали ссориться. Слуги правосудия рассудили их и вынесли приговор, который, если и не вполне примирил тяжущиеся стороны, то все же кое-как их удовлетворил: враги обменялись седлами, но каждый сохранил свои подпруги и уздечки. Что же касается шлема Мамбрина, то священник тайком, так, чтобы Дон Кихот этого не заметил, дал цирюльнику за бритвенный таз восемь реалов, а тот написал ему расписку, в которой обязывался не жаловаться на обман ни ныне, ни во веки веков, аминь. Когда дело с этими двумя ссорами, самыми крупными и значительными, было покончено, оставалось только убедить слуг дона Луиса, чтобы трое из них возвратились домой, а четвертый отправился туда, куда дон Фернандо пожелает его увезти. И счастливая судьба и удача, начав уже ломать копья и устранять затруднения в угоду влюбленным и смельчакам, находившимся в гостинице, пожелала довести до конца свое благое дело: слуги согласились на просьбу дона Луиса, и донья Клара так этому обрадовалась, что стоило только посмотреть на ее лицо, чтобы прочесть на нем ликование ее сердца. Зораида, хоть не очень разбиралась в событиях, происходивших у нее на глазах, все же печалилась и радовалась в зависимости от выражения лиц присутствовавших; особенно же следила она за лицом своего испанца, к которому были прикованы ее взоры и привязана душа. Хозяин, от которого не укрылось, что священник дал подарок и вознаграждение цирюльнику, потребовал у Дон Кихота плату за ночлег и возмещение убытков за меха и вино, божась при этом, что не выпустит из конюшни ни Росинанта, ни осла Санчо, пока ему не будет уплачено все до последнего гроша. Священник и это уладил: за все заплатил дон Фернандо, хотя аудитор тоже с большой готовностью предлагал заплатить. Таким-то образом водворились добрый мир и согласие, и уже не казалось больше, что раздор лагеря Аграманта, как выразился Дон Кихот, охватил постоялый двор: напротив, в нем царили мир и тишина времен Октавиановых. Все единодушно признали, что за все это следует благодарить благожелательного и весьма красноречивого священника и несравненного в своей щедрости дона Фернандо.
Когда Дон Кихот увидел, что он наконец освободился и избавился от всех этих неприятностей, как своих личных, так и касающихся его оруженосца, он подумал о том, что ему пора продолжать начатый путь и закончить то великое дело, к которому он призван и предназначен. С отважной решимостью он опустился на колени перед Доротеей, но та заявила, что не разрешит ему вымолвить ни слова, пока он не встанет; тогда он поднялся и сказал:
— Есть, прекрасная сеньора, пословица: «усердие — мать успеха», и опыт показывает, что нередко рвение тяжущегося доводит до благополучного конца самое сомнительное дело. Но нигде эта истина не обнаруживается с такой ясностью, как в военном деле, где быстрота и натиск опрокидывают планы неприятеля и увенчиваются победой прежде, чем он вздумает защищаться. Говорю я это к тому, благородная и превосходная сеньора, что, по моему мнению, дальнейшее наше пребывание в этом замке бесполезно и в один прекрасный день может оказаться для нас даже весьма пагубным, ибо кто знает, может быть, через тайных и ревностных соглядатаев ваш недруг великан уже проведал, что я поклялся его убить, и, воспользовавшись предоставленной ему отсрочкой, укрепился в каком-нибудь неприступном замке или крепости, против которых бессильны мое усердие и сила моей неутомимой руки? Поэтому, как я уже сказал, моя сеньора, предупредим нашим рвением его злые умыслы и немедленно же, в добрый час, пустимся в путь; ибо, лишь только удастся мне встретиться лицом к лицу с вашим врагом, как ваше величество увидит исполнение всех своих желаний.
Дон Кихот замолчал и ни слова более не прибавил, со спокойным достоинством ожидая ответа прекрасной инфанты; она же, подлаживаясь под его слог, с величавым видом отвечала так:
— Благодарю вас, сеньор рыцарь, за готовность пособить моей великой беде так, как следует и надлежит рыцарю помогать сиротам и несчастным. Да будет угодно небу, чтобы наше общее желание исполнилось, ибо тогда вы увидите, что еще не перевелись на свете благодарные женщины. Что же касается моего отъезда, я готова в путь немедленно, так как моя воля во всем согласна с вашей; располагайте мною по вашему желанию и усмотрению. Раз уж я вручила себя вашему покровительству и отдала в ваши руки судьбу моего королевства, я не стану прекословить тому, что предпишет ваше благоразумие.
— Бог в помощь! — воскликнул Дон Кихот. — Когда на моих глазах унижают такую сеньору, я не желаю упустить случая возвысить ее и возвести на престол предков. Двинемся же немедленно: нетерпение и долгий путь торопят меня, ибо недаром говорится, что в промедлении — гибель. Небо не создало и преисподняя не породила еще такого существа, перед которым бы я испугался или струсил, а потому, Санчо, седлай Росинанта, взнуздай своего осла и скакуна королевы, простимся с владельцем замка и этими сеньорами и устремимся отсюда прямо к цели.
Санчо, присутствовавший при этом разговоре, только покачал головой и ответил:
— Ах, сеньор, сеньор, а в деревне-то у нас больше худого, чем о том в песне поется, — не в обиду будь сказано почтенным дамам!
— А о чем же худом могут петь в деревне, да и во всех городах на свете, что было бы в ущерб моей чести, болван?
— Если ваша милость изволит гневаться, — ответил Санчо, — я замолчу и не скажу того, что обязан сказать как добрый оруженосец и добрый слуга, говорящий правду своему господину.
— Говори, что хочешь, — сказал Дон Кихот, — только не воображай, что твои слова меня испугают. Ты чего-то боишься — таков твой обычай; мой же обычай — ничего не бояться.
— Нет, дело не в этом, — ответил Санчо, — а только я, грешный, твердо и доподлинно знаю, что эта сеньора, выдающая себя за королеву великого королевства Микомикон, такая же королева, как моя матушка: была бы королевой, так не стала бы она всякий раз и при каждой оказии чмокаться с одним молодчиком из нашей компании.
При этих словах Санчо Доротея густо покраснела: действительно, супруг ее дон Фернандо, стараясь, чтобы никто этого не заметил, уже несколько раз срывал с ее уст поцелуи, в счет будущей награды за свою любовь (а Санчо это подглядел и решил, что такая свобода поведения подходит гораздо больше куртизанке, чем королеве великого государства); поэтому Доротея не пожелала, да и не могла ничего возразить Санчо, который продолжал свою болтовню:
— Говорю я это к тому, сеньор, что может выйти так: набегаемся мы по путям да по дорожкам, проведем худые ночки и еще худшие деньки, а этот молодчик, что здесь на постоялом дворе с нею забавляется, заберет себе все плоды наших трудов. А коли так, незачем мне торопиться седлать Росинанта, взнуздывать осла и запрягать скакуна; лучше уж сидеть на месте, пусть себе шлюха тешится, нам с того не вешаться.
Великий Боже, как вдруг разгневался Дон Кихот, услышав непристойные речи своего оруженосца! Он оказался столь рассерженным, что голос у него сорвался, язык стал плохо слушаться, в глазах вспыхнули искры, и он воскликнул:
— О низкий негодяй, бесчинный, непристойный, невежественный, косноязычный сквернослов, наглый клеветник и сплетник! И ты посмел сказать такие слова в присутствии моем и этих знаменитых сеньор! Как могло твое дурацкое воображение внушить тебе такие неприличные и наглые мысли? Убирайся прочь от меня, чудовище, склад лжи, сундук обманов, погреб плутней, сочинитель козней, распространитель вздора, покусившийся на уважение, воздаваемое особам королевского рода! Убирайся, скройся с глаз моих, а не то — берегись моего гнева!
И, говоря это, он хмурил брови, надувал щеки, метал взгляды во все стороны и наконец сильно топнул об землю правой ногой, что было явными признаками гнева, кипевшего в его груди. От его слов и яростных жестов Санчо пришел в такой страх и трепет, что, если бы в эту минуту под его ногами разверзлась земля и поглотила его, он только бы этому обрадовался; и ничего лучшего он не придумал, как повернуть спину и удрать от своего разгневанного господина. Но тут рассудительная Доротея, отлично постигшая характер Дон Кихота, заговорила, чтобы умерить его гнев:
— Не гневайтесь, сеньор Рыцарь Печального Образа, на те вздорные слова, которые произнес ваш добрый оруженосец: ведь, может быть, он произнес их и не без основания. Принимая во внимание его здравый разум и христианскую совесть, никак нельзя заподозрить его в лжесвидетельстве; поэтому без всякого сомнения следует предположить, что Санчо только показалось, что он видел нечто порочащее мою честь, а на самом деле это было дьявольским наваждением: ведь вы сами говорили, сеньор рыцарь, что все случающееся и происходящее в этом замке повинуется силе волшебства.
— Клянусь всемогущим Богом — воскликнул тут Дон Кихот, — ваше величество попало в самую точку. Ну, конечно, этот грешник Санчо был обманут злым видением и увидел такие вещи, какие никак не возможно увидеть без вмешательства нечистой силы: ведь я знаю, что этот бедняга — честный и невинный малый и не способен на лжесвидетельство.
— Что верно, то верно, — сказал дон Фернандо, — а посему, ваша милость сеньор Дон Кихот, вы должны простить его и возвратить в лоно вашей благосклонности sicut erat in principio 1, прежде чем злые видения лишили его разума.
Дон Кихот заявил, что он прощает, священник отправился за Санчо, и тот смиренно приблизился и, опустившись на колени, попросил своего господина пожаловать ему ручку. Дон Кихот протянул ему руку, позволил облобызать ее и, благословив Санчо, сказал:
— Ну что, сынок Санчо, теперь, надеюсь, тебе ясно, что я был прав, когда неоднократно объяснял тебе, что все в этом замке заколдовано?
— Я тоже так думаю, — отвечал Санчо, — все заколдовано, кроме только подкидывания на одеяле, которое произошло самым естественным образом.
— Напрасно ты так думаешь, — сказал Дон Кихот, — ибо тогда я бы рано или поздно за тебя отомстил; однако ни в тот раз, ни теперь я не мог разыскать твоего обидчика и рассчитаться с ним.
Всем захотелось узнать, что это за история с подкидыванием на одеяле, и тогда хозяин во всех подробностях рассказал, как Санчо Панса летал по воздуху. Все много смеялись, и Санчо хотел было уже рассердиться, но тут Дон Кихот снова принялся его уверять, что все это было дьявольским наваждением. Тем не менее, простодушие Санчо не было безгранично, и он все же продолжал считать чистой и достоверной правдой, без всякой примеси обмана, что его подкидывали существа, сделанные из плоти и костей, а вовсе не пригрезившиеся и померещившиеся ему призраки, как полагал и уверял его господин.
Прошло уже два дня с тех пор, как все это блестящее общество прибыло в гостиницу; стали уже подумывать, что пора уезжать, и порешили устроить так, чтобы Доротее и дону Фернандо не пришлось утруждать себя, сопровождая Дон Кихота до его деревни и продолжая разыгрывать историю изгнанной королевы Микомиконы: ведь священник и цирюльник могли одни отвезти его туда и затем попытаться на месте излечить его от безумия. Для этой цели сговорились с крестьянином, который случайно проезжал по дороге в телеге, запряженной волами, и придумали следующее: из сплетенных дощечек сделали нечто вроде клетки, таких размеров, чтобы наш рыцарь мог в ней поместиться вполне удобно, затем по совету и распоряжению священника дон Фернандо со своими товарищами, дон Луис со слугами, все стрелки и, наконец, сам хозяин, кто как мог, замаскировались и нарядились так, чтобы Дон Кихот не мог в них признать тех людей, с которыми он жил в этом замке. Сделав все это, они в полном молчании вошли в комнату, где он спал, отдыхая от перенесенных им волнений.
В то время как он спокойно спал, не подозревая, что для него готовится, они все подошли к нему и крепко схватили и связали по рукам и по ногам, так что, когда наш рыцарь в смятении проснулся, он не в силах был пошевельнуться, и ему оставалось только дивиться и изумляться при виде таких необычайных лиц. Тотчас же у него явилась мысль, внушенная его неустанным расстроенным воображением, что все эти лица — привидения из заколдованного замка и что, без всякого сомнения, он сам очарован, так как не может ни двигаться, ни защищаться; словом, все произошло в точности так, как рассчитал придумавший эту хитрость священник. Из всех находившихся при этом один Санчо был в своем виде и в своем уме; и хотя очень малого недоставало, чтобы он разделил недуг своего господина, все же он сразу разгадал, кто были эти переодетые люди. Однако он не решался открыть рта, ожидая, чем кончится эта история с захватом и пленением его господина; тот тоже молчал, дожидаясь развязки постигшей его напасти. А развязка была та, что ряженые притащили клетку, посадили его в нее и заколотили палки так крепко, что он не мог бы их сломать, даже если бы стал их расшатывать обеими руками.
Потом клетку взвалили на плечи, и, когда выносили ее из комнаты, цирюльник — не тот, которому принадлежал вьюк, а другой — закричал страшным голосом:
— О Рыцарь Печального Образа, не сетуй, что ты попал в плен, ибо так нужно для скорейшего завершения подвига, на который подвинуло тебя твое мужество, а завершится он тогда, когда свирепый ламанчский лев соединится с белоснежной тобосской голубкой и когда их гордые главы склонятся под сладостным ярмом брака. От этого дивного союза появятся на свет Божий отважные львята, у которых будут столь же цепкие когти, как у их славного родителя. Произойдет же это раньше, чем бог, преследующий убегающую нимфу, в своем естественном стремительном беге дважды посетит сияющие знаки небес. А ты, о самый благородный и послушный из всех оруженосцев, которые когда-либо обладали шпагой на поясе, бородой на подбородке и обонянием в ноздрях, не пугайся и не огорчайся, видя, что на твоих глазах увозят таким образом цвет странствующего рыцарства! Ибо скоро — если только угодно будет зиждителю мира — ты достигнешь такого высокого и почетного положения, что сам себя не узнаешь, и тогда исполнятся все обещания твоего доброго господина. Заверяю тебя от имени мудрой Ментиронианы, что жалованье будет тебе заплачено, как ты в этом убедишься на деле. Следуй же по стопам этого доблестного очарованного рыцаря, — ибо вам надлежит до конца пути быть вместе. Больше мне говорить не велено, и потому оставайся с Богом, а я вернусь туда, куда мне полагается.
В конце этого пророчества цирюльник сперва сильно возвысил голос, а потом стал затихать на таких нежных нотах, что даже посвященные в эту шутку готовы были поверить, что все это происходит взаправду.
Услышав пророчество, Дон Кихот утешился, так как смысл его был ему ясен во всех подробностях: он уразумел, что согласно этому обещанию он сочетается священными и законными узами брака со своей возлюбленной Дульсинеей Тобосской, что из ее благословенного чрева родятся сыновья его, львята, которым суждено навеки прославить Ламанчу. И уверовав в это твердо и окончательно, он возвысил голос и с глубоким вздохом сказал:
— Кто бы ты ни был, предсказывающий мне столь великое благо, молю тебя, попроси от моего имени мудрого волшебника, пекущегося о моих делах, чтобы он не дал мне погибнуть в темнице, в которой меня увозят! Да исполнятся сначала несравненные и радостные обещания, которые я только что слышал! Если свершится это, я сочту за счастье все тяготы моего пленения и за утешение — сковывающие меня цепи, а подстилка, на которую меня бросили, покажется мне не жестким полем битвы, а мягкой постелью и счастливым свадебным ложем. Что же касается утешений, которые ты приносишь моему оруженосцу Санчо Пансе, я уверен, что при своем благородстве и честности он не покинет меня ни в радости, ни в горе; ибо если мой или его злой рок не позволят мне сдержать обещание и подарить ему остров или что-либо другое, равноценное, то жалованье его, во всяком случае, не пропадет, так как я уже составил завещание и в нем определил ему награду, правда, соразмерную не с его великими услугами, а только с малыми моими средствами.
Санчо Панса с большой почтительностью склонился перед Дон Кихотом и поцеловал ему обе руки (да он и при желании не мог бы поцеловать только одну, ибо они были связаны вместе).
Затем привидения взвалили клетку себе на плечи и поставили ее на телегу, запряженную волами.
1
Как это было в начале (лат.).
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.