Глава XLVII
о том, каким необычайным образом был очарован Дон Кихот Ламанчский, и о других достославных происшествиях
Дон Кихот, увидев, что его посадили в клетку и погрузили на телегу, сказал:
— Много замечательных историй прочел я о странствующих рыцарях, но никогда не читал, не видал и не слышал, чтобы очарованных рыцарей похищали подобным способом и увозили с медлительностью, которой можно ожидать от этих ленивых и неторопливых животных. Обыкновенно волшебники уносят их по воздуху с удивительной быстротой, окутав серым или черным облаком или посадив на огненную колесницу, на гиппогрифа или другое какое-либо чудовище. Но быть похищенным на телеге, запряженной волами, — клянусь Богом, это приводит меня в смущение! Хотя, может быть, рыцарство и волшебство наших времен идут не по тем путям, по которым они шли в древние времена, и вполне возможно, что для меня, новоявленного рыцаря на этом свете и первого, кто воскресил забытое дело рыцарей, искателей приключений, в наши дни были изобретены новые виды волшебства и иные способы похищения очарованных. Что ты об этом думаешь, сынок Санчо?
— Уж не знаю, что и думать, — ответил Санчо; — ведь я не так начитан, как ваша милость, в странствующем писании. А все же я бы решился клятвенно утверждать, что призраки, шагающие рядом с нами, отнюдь не добрые католики.
— Католики! — воскликнул Дон Кихот. — Голубчик ты мой, да как же им быть католиками, когда все они — дьяволы, принявшие призрачные тела, чтобы проделать эту штуку и довести меня до такого состояния? Если хочешь убедиться, что я говорю правду, потрогай и пощупай их, и ты увидишь, что тела их — из воздуха и все это — одна только видимость.
— Ей-Богу, сеньор, — возразил Санчо, — я уж их трогал, и вот у этого дьявола, что шагает с таким усердием, тело холеное, и есть у него еще одно свойство, которого, как я слышал, у дьяволов не бывает, ибо говорят, что от чертей разит серой и другими скверными запахами, а от него за полмили несет амброй.
Санчо говорил о доне Фернандо, который, как знатный сеньор, был действительно надушен так, как говорил наш оруженосец.
— Нечему тут дивиться, друг мой Санчо, — ответил Дон Кихот. — Имей в виду, что дьяволы хитры, и хотя они окружены смрадом, но сами не пахнут, потому что они духи; если же они пахнут, то запах их не может быть приятным: от них исходит одно мерзкое зловоние. Причина же этого заключается в следующем: куда бы они ни отправились, они всюду тащат за собой ад, и ничто не может облегчить их мук, так как благовоние есть нечто радующее и услаждающее, то и невозможно им иметь приятный запах. Итак, если тебе кажется, что этот дьявол пахнет амброй, то это значит, что либо ты ошибаешься, либо же он хочет тебя обмануть, чтобы ты не догадался, что он дьявол.
Вот какая беседа происходила между господином и слугой. Дон Фернандо и Карденио, опасаясь, как бы Санчо не догадался окончательно об их хитрости (к чему он был уже весьма близко), решили ускорить отъезд и, отозвав хозяина в сторону, приказали ему оседлать Росинанта и взнуздать осла Санчо, что и было им исполнено с большой поспешностью. Тем временем священник уговорил стрелков проводить его до его деревни за некоторую поденную плату. Карденио подвесил к седельной луке Росинанта с одной стороны щит, с другой — бритвенный таз и знаками приказал Санчо сесть на осла и вести Росинанта на поводу; а по бокам телеги он поместил двух стрелков с мушкетами. Но, прежде чем поезд двинулся, хозяйка, ее дочка и Мариторнес вышли проститься с Дон Кихотом, притворяясь, что плачут от горя по поводу постигшей его беды. Увидя это, Дон Кихот сказал им:
— Не горюйте, мои добрые сеньоры! Такие невзгоды неразлучны с служением, которому я себя посвятил; а если бы мне не приходилось их переживать, я не считал бы себя знаменитым странствующим рыцарем. Ибо с рыцарями, ничем себя не прославившими, подобные бедствия никогда не случаются, — потому-то никто на свете о них и не вспоминает; а доблестные рыцари постоянно испытывают злоключения, так как многие принцы и другие рыцари, завидуя их мужеству и отваге, стараются злыми способами извести их. Однако добродетель столь могущественна сама по себе, что назло всему чернокнижию, какое только было ведомо первому изобретателю его, Зороастру, она выйдет победительницей из испытаний, и свет ее засияет на земле, как свет солнца на небе. Простите мне, прекрасные дамы, если по оплошности своей я в чем-нибудь вам не угодил (ибо намеренно и умышленно я никогда никого не обижал), и просите Бога, чтобы он вывел меня из темницы, куда заключил меня какой-то злокозненный волшебник. И, когда я снова буду на свободе, из памяти моей никогда не изгладится воспоминание о милостях, которыми вы осыпали меня в этом замке, и я отблагодарю вас и вознагражу своей службой так, как вы этого заслуживаете.
Пока Дон Кихот разговаривал с обитательницами замка, священник и цирюльник прощались с доном Фернандо и его товарищами, с капитаном и его братом и со всеми довольными своей судьбой дамами, особенно же с Доротеей и Люсиндой. Все обнялись и пообещали сообщать друг другу о дальнейшем ходе их дел; а дон Фернандо дал священнику адрес, по которому можно было посылать ему письма, и очень просил уведомить его, чем кончится история с Дон Кихотом, уверяя, что ничто на свете не доставит ему такого удовольствия, как весть о нашем рыцаре. В свою очередь, и он обещал священнику написать обо всем, что могло бы того интересовать: о своей свадьбе, о крещении Зораиды, о судьбе дона Луиса и возвращении Люсинды в отчий дом. Священник заявил, что он в точности исполнит его просьбу. Потом они снова обнялись и снова обменялись дружескими уверениями. А хозяин постоялого двора подошел к священнику и вручил ему какие-то бумаги, говоря, что он нашел их за подкладкой сундука, в котором отыскалась «Повесть о Безрассудно-любопытном», и прибавил, что владелец сундука никогда больше не возвращался за ним, и потому священник может увезти их с собой: ему самому они не надобны, так как он не умеет читать. Священник поблагодарил и, сразу же развернув рукопись, прочитал заглавие: «Повесть о Ринконете и Кортадильо», из чего убедился, что это какая-то повесть, и подумал, что раз «Повесть о Безрассудно-любопытном» была хороша, то возможно, что и эта не хуже, ибо, по всем вероятиям, обе они принадлежали одному автору. Поэтому он спрятал рукопись, намереваясь прочитать ее, когда представится удобный случай.
Затем священник и его друг цирюльник сели на лошадей, не снимая масок, так как они не желали, чтобы Дон Кихот их узнал, и поехали вслед за телегой. Порядок шествия был такой: впереди ехала телега, которою правил ее владелец — крестьянин; по бокам ее, как мы уже сказали, шли стрелки с мушкетами; далее следовал на осле Санчо Панса, ведя на поводу Росинанта; позади всех на здоровых мулах ехали в масках священник и цирюльник, подвигаясь неторопливо и важно, сообразно с медленной поступью волов. Дон Кихот со связанными руками сидел в клетке, прислонившись к решетке и вытянув ноги, столь терпеливый и безмолвный, что напоминал скорей каменную статую, чем живого человека. Так, медленным шагом и в глубоком молчании, проехали они около двух миль, и, когда достигли одной долины, погонщик заявил, что в этом месте будет удобно отдохнуть и покормить волов; но цирюльник, посоветовавшись со священником, предложил проехать немного дальше, так как он знал, что за видневшимся поблизости холмом лежала другая долина, с более густой и сочной травой, чем в том месте, где они собрались расположиться на отдых. Все согласились с цирюльником и продолжали путь.
В эту минуту священник обернулся и увидел за своей спиной шестерых или семерых всадников, хорошо одетых и снаряженных, которые быстро нагнали наших путников, так как они ехали не на ленивых и медлительных волах, а на мулах, какие бывают у каноников; и видно было, что они спешат добраться до сиесты на постоялый двор, находившийся от этого места на расстоянии не больше одной мили. И вот торопливые путешественники нагнали ленивых и любезно их приветствовали; а один из них, как впоследствии оказалось, каноник из Толедо и хозяин тех, кто его сопровождал, увидев эту странную процессию — телегу, стрелков, Санчо, Росинанта, священника, цирюльника и, наконец, связанного и посаженного в клетку Дон Кихота, — не мог удержаться, чтобы не спросить, почему этого человека везут таким необыкновенным способом (хотя, при виде стрелков с жезлами и мушкетами, он уже сам догадался, что пленник — опасный разбойник или другой какой-нибудь преступник, которого Санта Эрмандад собирается наказать). На вопрос каноника один из стрелков ответил так:
— Сеньор, пускай этот рыцарь сам объяснит вам, почему его везут таким способом; нам об этом ничего не известно.
А Дон Кихот, услышав их разговор, сказал:
— Сеньоры рыцари, достаточно ли вы сведущи и опытны в делах странствующего рыцарства? Если да, то я расскажу вам о своих злоключениях; если же нет, то мне нет смысла утруждать себя объяснениями.
В это время священник и цирюльник, заметив, что всадники разговаривают с Дон Кихотом Ламанчским, подъехали поближе, чтобы дать нужный ответ, не открывая своего хитрого плана.
Каноник на вопрос Дон Кихота ответил:
— Сказать по правде, сын мой, я более начитан в рыцарских романах, чем в «Súmulas» Вильяльпандо 1, так что, если все дело за этим, вы можете без всяких опасений рассказать мне все, что вам будет угодно.
— В добрый час, — сказал Дон Кихот. — Если так, то знайте, сеньор рыцарь, что меня везут в этой клетке очарованным по зависти и вероломству злых волшебников, так как злые преследуют добродетель сильнее, чем добрые ее любят. Я — странствующий рыцарь, и не из числа тех, имени которых ни разу не вспомнила дарующая бессмертие Слава, а из тех, кому предназначено, назло самой зависти, всем магам Персии, брахманам Индии и гимнософистам Эфиопии, начертать свое имя в храме бессмертия, дабы послужило оно образцом и примером для грядущих поколений и дабы видели все странствующие рыцари, какими путями им надлежит идти, добиваясь вершин и почетных высот военного звания.
— Сеньор Дон Кихот Ламанчский говорит сущую правду, — сказал на это священник. — Он действительно сидит на этой телеге очарованный, и не за свои грехи и преступления, а вследствие козней злодеев, которым добродетель несносна, а доблесть ненавистна. Перед вами, сеньор, Рыцарь Печального Образа, о котором вы, пожалуй, уже отчасти наслышались. Достославные деяния его и великие подвиги будут когда-нибудь начертаны на твердой бронзе и вечном мраморе, сколь бы ни силилась зависть затмить их, а злоба — их омрачить.
Когда каноник услышал, каким слогом говорят пленник и находящийся на воле, он от изумления чуть не перекрестился, отказываясь понять, что такое с ним приключилось; да и всех спутников его это повергло в не меньшее недоумение. Но тут Санчо Панса, подойдя послушать, о чем идет разговор, захотел вывести это дело на чистую воду и заявил:
— Сеньоры, вы можете меня хвалить или ругать, а только вот что я вам скажу: мой господин Дон Кихот очарован не больше, чем моя матушка. Он в полном своем уме; он ест, пьет и отправляет все свои нужды, как и остальные люди, совсем так же, как и вчера, прежде чем его засадили в клетку. А раз все это так, неужели же вы станете меня уверять, что он очарован? Мне всегда говорили, что очарованные не едят, не пьют и не говорят, а мой господин, если только его не остановить, мог бы наговорить больше, чем тридцать стряпчих.
И, обратившись к священнику, он продолжал:
— Ах, сеньор священник, сеньор священник, неужто ваша милость думала, что я ее не узнаю? Неужто вы полагаете, что я не пронюхал и не смекнул, к чему клонятся все эти новые волшебства? Как вы там ни закрывайте лицо и не притворяйтесь, все равно я вас узнал и хитрости ваши раскусил. Да, там где царствует зависть, нет места для добродетелей, и со скупостью не уживается щедрость. Черт меня побери! Ведь если б не ваше преподобие, так мой господин об эту пору уже женился бы на инфанте Микомиконе, а я по меньшей мере был бы теперь графом, на что величие моего сеньора Печального Образа и огромные мои заслуги вполне позволяли мне рассчитывать. Но я вижу теперь, правду говорят люди: колесо Фортуны вертится быстрее мельничного жернова, и те, кто вчера были на вышке, сегодня лежат на земле. Жаль мне моей жены и детей: ведь они могли с полным правом надеяться, что их отец вернется домой губернатором или вице-королем какого-нибудь острова или королевства, а вместо этого он возвратится конюхом. Все это я говорю к тому, сеньор священник, чтобы пробудить в вас отеческие чувства и побудить вас раскаяться в недобром отношении к моему господину: смотрите, как бы на том свете Господь не потребовал вас к ответу за его пленение и не осудил бы вас за то, что мой господин лишен возможности во время своего пленения делать добрые дела и оказывать помощь нуждающимся.
— Хорошую он нам пулю отлил, — сказал на это цирюльник. — Так значит вы, Санчо, одного толка с вашим господином? Ей-Богу, я уж подумываю, не посадить ли и вас в клетку к нему за компанию, ибо, видно, вы тоже очарованы, заразившись его рыцарскими бреднями! В недобрый час забеременели вы от его обещаний и в недобрый день вбили себе в голову этот любезный вам остров.
— И вовсе я не беременел, — ответил Санчо, — и не такой я человек, чтобы забеременеть, хотя бы даже от самого короля. Я хоть и бедняк, но старый христианин и никому ничего не должен. Что ж из того, что мне хочется острова? Другим хочется вещей и того похуже. Каждый из нас — сын своих дел. Я ведь мужчина, а значит могу сделаться не только губернатором острова, но и самим папой, а мой господин может завоевать и не один остров, а столько, что и раздавать их будет некому. Лучше вы, сеньор цирюльник, сначала подумайте, а потом говорите: это вам не бритье бороды, одно на одно не приходится. Говорю я это к тому, что все мы друг дружку знаем, и нечего мне очки втирать. Что же до того, будто мой господин очарован, то Бог правду видит. Не будем об этом говорить, и лучше этого дела не трогать.
Цирюльник решил не отвечать Санчо, боясь, как бы он своим простодушием не выдал того, что он и священник так тщательно старались скрыть. По этой же причине священник попросил каноника проехать с ним немного вперед, обещая рассказать ему о тайне с клеткой и о многих других забавных вещах. Каноник согласился и, проехав вместе со своими слугами вперед вслед за священником, с большим вниманием выслушал его рассказ об образе жизни, положении, нраве и безумии Дон Кихота. Священник кратко рассказал о начале и причине умопомешательства нашего рыцаря, о всех его приключениях до того момента, как он попал в эту клетку, и о своем намерении отвезти его на родину и попытаться там на месте каким-нибудь способом его вылечить. Каноник и все его слуги снова подивились, слушая необыкновенную историю Дон Кихота, и, когда священник умолк, каноник сказал:
— Поистине, сеньор священник, я того мнения, что книги, именуемые рыцарскими романами, приносят вред государству, и хотя праздность и ложный вкус побудили меня прочитать первые главы почти всех печатных романов, все же я ни разу не мог себя заставить дочитать хотя бы один из них до конца, ибо мне кажется, что все они, за небольшими отклонениями, представляют собой одно и то же: в одном содержится то же самое, что и в другом, а в другом то же, что в третьем. И, на мой взгляд, романы эти по своему слогу и содержанию относятся к тому же роду, что и так называемые милетские сказки: нелепые выдумки, которые только развлекают, но не поучают нас, в противоположность апологам, которые одновременно и развлекают и поучают. Если же главная цель подобных книг — доставлять удовольствие, то спрашивается: каким образом они могут этой цели достигнуть, будучи переполнены самыми дикими бессмыслицами? Ведь душа наша испытывает удовольствие, когда в явлениях мира, воспринятых через зрение или воображение, она наблюдает и созерцает красоту и согласованность; явления же безобразные и бесформенные не могут доставить нам никакого удовлетворения. А какая же может быть красота, какое соответствие частей с целым и целого с частями в романе или повести, в которых шестнадцатилетний мальчик поражает мечом великана ростом с башню и рассекает его на две половины, как если б он был сделан из марципана, или когда, описывая битву, автор сообщает, что в неприятельской армии было больше миллиона бойцов, а потом оказывается, что против этого войска выступил герой романа, и, конечно, — хочешь не хочешь, а изволь верить, — этот рыцарь один, силой своей могучей руки, одержал полную победу? А что вы скажете о легкости, с которой какая-нибудь королева или наследница императорского престола бросается в объятия безвестного странствующего рыцаря? Какое нужно иметь варварское и неотесанное воображение, чтобы испытать удовольствие, читая о том, как огромная башня, наполненная рыцарями, плывет по морю, подобно кораблю при попутном ветре, и сегодня вечером она у берегов Ломбардии, а завтра утром — в Индии, в земле пресвитера Иоанна, или в других еще странах, которых ни Птолемей не описывал, ни Марко Поло не видывал? А если на это мне возразят, что сочинители этих книг смотрят на них как на чистый вымысел и не считают себя обязанными соблюдать точность и правду, то я отвечу, что вымысел тем лучше, чем он правдоподобнее, и тем приятнее, чем ближе к вероятному и возможному. Вымышленные истории должны соответствовать пониманию читателя, и их нужно писать так, чтобы, смягчая невозможное, сглаживая чрезмерное и приковывая внимание, они возбуждали в нас восторг, удивление, волнение и удовольствие, вызывая одновременно и в равной степени удивление и радость. А этой цели никогда не достигнет писатель, избегающий правдоподобия и подражания, в которых заключается все совершенство литературных произведений. Я еще ни разу не встречал рыцарского романа, в фабуле которого все члены составляли бы одно тело, так, чтобы середина соответствовала началу, а конец — началу и середине; обычно истории эти составлены из стольких членов, что кажется, будто автор задумал создать какую-то химеру или чудовище, а не соразмерную в своих частях фигуру. Кроме всего этого, у авторов романов слог — неотесан, приключения — неправдоподобны, любовные истории — сладострастны, понятия о вежливости — грубы, описания битв — бесконечны, рассуждения — неосмысленны, рассказы о путешествиях — вздорны; одним словом, они лишены всякого истинного искусства и заслуживают по своей бесполезности изгнания из христианского государства.
Священник, выслушав все это с большим вниманием, решил, что каноник — человек разумный и высказывает мысли вполне основательные. Поэтому он ему сообщил, что вполне разделяет его мнение и что сам он так ненавидит рыцарские романы, что в свое время сжег большую груду книг, принадлежавших Дон Кихоту. Он рассказал, как он их обследовал, какие обрек огню, а какие помиловал. Каноник от души посмеялся и сказал, что, несмотря на все перечисленные им недостатки этих романов, в них есть кое-что и хорошее, а именно — сюжеты их позволяют просвещенному уму обнаружить свои силы, ибо они открывают перед ним широкое и просторное поле, где может беспрепятственно развернуться его талант. Писателю представляется случай описывать кораблекрушения, бури, стычки и сражения; он может изобразить отважного капитана, наделив его всеми качествами, присущими такому характеру, показать, с каким благоразумием он предупреждает замыслы неприятеля, с каким ораторским красноречием убеждает в чем-нибудь своих солдат, как он мудр в совете, быстр в решениях и равно отважен в выжидании и нападении; автор может описывать то плачевные и трагические события, то непредвиденные радостные происшествия; вот вам прекраснейшая дама, скромная, разумная и осмотрительная; а вот — рыцарь-христианин, отважный и учтивый; вот — грубиян и бесшабашный хвастун; а вот — любезный, доблестный и изысканный принц; писателю надлежит изображать честность и верность вассалов, величие и великодушие сеньоров. Он может предстать перед нами в роли астролога, ученого космографа или музыканта, поделиться с нами своими знаниями в области государственных дел, а если представится случай — при желании превратиться и в чернокнижника. Он расскажет нам о хитроумии Улисса, о благочестии Энея, о мужестве Ахилла, о несчастиях Гектора, о предательстве Синона, о дружбе Эвриала, о щедрости Александра, о храбрости Цезаря, о мягкости и правдивости Траяна, о верности Зопира, о мудрости Катона, одним словом — о всех качествах, которые делают совершенными великих мужей; от него зависит все эти свойства придать одному герою или распределить их между несколькими. И если все это будет искусно придумано и написано приятным слогом, и если вымысел будет мало уклоняться от действительности, то из прекрасных, разноцветных нитей ему бесспорно удастся выработать ткань, которая в законченном виде будет сама красота и совершенство: и тогда, повторяю, он достигнет высокой цели писательства — поучать и услаждать одновременно, так как свободная форма романа дает автору возможность быть эпиком, лириком, трагиком и комиком, соединяя вместе все элементы, которые заключают в себе приятные и сладостные науки поэзия и риторика; ибо произведения эпические с равным правом могут писаться и в прозе и в стихах.
1
Обиходное название трактата по диалектике «Summa summularum» — «Сумма сумм» (лат.).
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.