Глава XLVIII
в которой каноник продолжает рассуждать о рыцарских романах и других материях, достойных его тонкого ума
— Вы совершенно правы, ваша милость, сеньор каноник, — сказал священник, — и посему доселе жившие авторы подобных книг особенно достойны порицания: они сочиняли, пренебрегая всяким смыслом и правилами искусства, следуя которым они могли бы прославиться в прозе так же, как в стихах прославились два князя поэзии — греческой и латинской.
— Я лично, — ответил каноник, — однажды поддался искушению написать рыцарский роман, руководствуясь всеми мною изложенными правилами, и, скажу вам правду, исписал более ста листков. Затем, чтобы проверить, соответствует ли в действительности мое произведение тому, что я о нем думаю, я прочитал его многим любителям такого чтения — как людям умным и ученым, так и людям невежественным, которым нравится всякая дребедень; и те и другие удостоили меня лестного одобрения. Но, несмотря на это, я не продолжал: во-первых, это занятие казалось мне не подобающим моему сану, а во-вторых, я видел, что на свете больше глупцов, чем умников, и хотя похвала немногих понимающих людей предпочтительней, чем насмешки многочисленных невежд, все же я не пожелал подчиняться бессмысленному суждению изменчивой толпы, которая-то главным образом и читает подобные книги. Но окончательно побудило меня бросить мои писания и оставить самую мысль о том, чтобы их закончить, следующее соображение, явившееся у меня по поводу комедий, которые в настоящее время представляются на сцене. Если известно, что все или большая часть современных комедий с историческими или вымышленными сюжетами — сплошной вздор; если это — уроды без ног и без головы, а толпа тем не менее смотрит их с удовольствием и одобряет, считая превосходными, хотя они весьма далеки от совершенства; если авторы, сочиняющие их, и актеры, их разыгрывающие, утверждают, что они должны быть таковыми, ибо публика любит такую манеру, и что комедии, в которых интрига и фабула развиваются согласно правилам искусства, удовлетворяют всего каких-нибудь трех-четырех понимающих людей, а все остальные зрители лишены способности оценить их художественность, — а для актеров и авторов заработок, который им дает толпа, важнее доброго мнения немногих, — если все это так, то разве не та же судьба постигнет и мою книгу? Я буду палить себе брови, стараясь в своих писаниях соблюсти все вышеуказанные правила, а в итоге окажусь в положении «портного с угла». Неоднократно пытался я убедить авторов комедий, что их воззрения ошибочны, что если бы вместо того, чтобы сочинять нелепости, они ставили пьесы, написанные по правилам, они бы привлекли еще больше публики и снискали бы еще большую известность; они так слепы и упорны в своей уверенности, что ни доводы, ни сама очевидность не могут ее поколебать. Припоминаю, как я однажды сказал одному из этих упрямцев: «Скажите, пожалуйста, помните ли вы, как несколько лет тому назад были поставлены на испанской сцене три трагедии, принадлежащие перу одного знаменитого писателя нашей страны, и как они удивили, взволновали и восхитили всех зрителей, невежественных и образованных, простолюдинов и знатных? Разве эти три пьесы не принесли актерам больше дохода, чем тридцать лучших трагедий, ставившихся после них?» Автор, о котором я говорю, ответил мне: «Ваша милость, без сомнения, разумеет „Изабеллу“, „Филиду“ и „Александру“?» — «Да, именно их, — сказал я. — И заметьте, что в них соблюдены все правила искусства, что, однако, не помешало им быть тем, чем они были, и понравиться всем зрителям. А следовательно, виновата не публика, будто бы требующая нелепых зрелищ, а те, кто не умеет показать ей ничего другого. Вы не отыщете нелепостей в „Наказанном бессердечии“, в „Нумансии“, во „Влюбленном купце“, еще менее в „Благосклонной неприятельнице“ и в некоторых других пьесах, написанных просвещенными поэтами и доставивших им известность и славу, а актерам — большой доход». Я еще много говорил по этому поводу, и, кажется мне, мой собеседник был несколько смущен; но все же мои замечания не убедили его до конца в ошибочности его суждений.
— Ваша милость, сеньор каноник, — сказал священник, — затронула предмет, пробудивший во мне мою старую вражду к нынешним комедиям, которая не менее сильна, чем неприязнь к рыцарским романам. По словам Туллия, комедия должна быть зеркалом человеческой жизни, примером нравов и образом истины, а те комедии, что ныне идут на сцене, суть зеркала нелепости, примеры глупости и образы сладострастия. И в самом деле, может ли в этом деле быть бо́льшая несообразность, чем когда в первой сцене первого акта нам показывают ребенка еще в пеленках, а во второй выводят его уже взрослым, бородатым мужчиной? Не нелепо ли изображать старика — отважным, юношу — трусливым, лакея — ритором, пажа — советчиком, короля — поденщиком, а принцессу — судомойкой? А что вы скажете о соблюдении закона времени, в течение которого могут или могли произойти изображаемые в комедии события? Я раз видел одну пьесу, первый акт которой начался в Европе, второй в Азии, а третий закончился в Африке; и если бы в ней было четыре акта, то четвертый наверное бы разыгрывался в Америке, и таким образом действие охватило бы все четыре части света. Если признать, что главная основа комедии — подражание, то какое же удовлетворение может получить даже самый средний зритель, когда он видит, что действие пьесы происходит во время королей Пипина и Карла Великого, а главный герой ее — император Ираклий, которого автор превращает в крестоносца и заставляет вступить в Иерусалим и завоевать гроб Господень подобно Готфриду Бульонскому, между тем как эти две личности разделены огромным промежутком времени? Если же комедия основывается на вымысле, то не нелепо ли вводить в нее исторические факты, сваливая в одну кучу события, случившиеся с разными лицами и в разные времена, причем все это делается с полным пренебрежением ко всякому правдоподобию и с явными, ничем не оправдываемыми ошибками? И хуже всего то, что находятся еще невежды, утверждающие, что это и есть само совершенство, и искать лучшего — значит искать птичьего молока. А взять хотя бы духовные драмы! Сколько в них насочинено небывалых чудес, сколько апокрифических и ложно понятых событий, как часто чудеса, совершенные одним святым, приписываются другому! Да и в светских пьесах авторы осмеливаются без всяких оснований и уважительных причин изображать чудеса единственно потому, что эти чудеса, или, как они их называют, видения, кажутся им подходящими и способными поразить невежественную толпу и привлечь ее в театр. Все это делается в ущерб истине, наперекор истории и навлекает позор на испанских писателей, ибо иностранцы, с большой точностью соблюдающие законы комедии, считают нас варварами и невеждами, видя нелепости и сумасбродства наших произведений. И мы плохо бы оправдались, если бы стали заявлять, что основная цель, которую преследуют благоустроенные государства, разрешая публичные представления, состоит в доставлении обществу пристойных развлечений и в отвлечении его от дурных склонностей, порождаемых праздностью, и что раз этой цели достигают одинаково и хорошие и плохие комедии, то, следовательно, незачем навязывать им законы и заставлять авторов писать, а актеров разыгрывать их согласно правилам, — потому что, как я уже сказал, любая комедия достигает своей цели. В ответ на все это я бы сказал следующее: этой цели мы бы достигли с несравненно бо́льшим успехом, сочиняя не плохие, а хорошие комедии, ибо после представления искусной и правильно построенной комедии зритель уходит из театра, развлеченный шутками, вразумленный моралью, восхищенный происшествиями, умудренный рассуждениями, предупрежденный против плутней, наученный примерами, возмущенный пороком и влюбленный в добродетель, — ибо хорошая комедия должна пробудить все эти чувства в самой грубой и тупой душе, и никак не возможно, чтобы пьеса, заключающая в себе все эти достоинства, не развлекала, не удовлетворяла и не поучала больше, чем зрелище, всех этих качеств лишенное, — а большинство нынешних комедий именно таково. Виноваты в этом не писатели, сочиняющие подобные комедии, ибо многие из них прекрасно понимают свое заблуждение и отлично знают, как следует писать; беда в том, что комедии в наше время стали просто товаром, и авторы говорят (и вполне справедливо), что, будь они написаны не по принятому образцу, актеры их не купят; и поэтому они стараются подладиться к требованиям актеров, которые платят им за их произведения. Эту истину можно подтвердить примером многочисленных, вернее бесчисленных комедий, написанных величайшим писателем нашего королевства: сколько в них блеска, изящества, сколько превосходных стихов, мудрых рассуждений и глубокомысленных изречений: одним словом, язык и слог их столь возвышен, что комедии эти славятся на весь мир, и тем не менее только немногие из них, а вовсе не все, достигают вершины совершенства из-за того, что автор их склонен приспособляться ко вкусу актеров. Иные авторы пишут комедии так небрежно, что после представления актеры вынуждены бывают скрываться и бежать из боязни преследований, как это не раз уже с ними случалось после исполнения пьесы, оскорбительной для достоинства короля или какой-нибудь знатной фамилии. Злоупотребления, о которых я говорю, равно как и многие другие, о которых умалчиваю, прекратились бы, если бы в столице находилось какое-нибудь просвещенное и умное лицо, которое просматривало бы все комедии до их публичного исполнения, и так, чтобы просмотр этот касался не только комедий, ставящихся в столице, но и всех вообще пьес, разыгрываемых в Испании: без одобрения, печати и подписи этого лица местные власти нигде не должны были бы разрешать ни одного представления. При таком положении дел комедианты были бы обязаны посылать свои пьесы в столицу и потом могли бы разыгрывать их без всяких опасений, а авторы относились бы к своему делу с большей заботливостью и тщательностью, страшась строгого суда сведущего лица. Таким образом, у нас появились бы хорошие комедии, в полной мере выполняющие свое назначение: развлекать народ и поддерживать славу испанских писателей; вместе с тем актерам были бы обеспечены доход и безопасность, и власти не нужно было бы никого преследовать. И если бы этому самому лицу или другому какому-нибудь был поручен просмотр рыцарских романов, выходящих в свет в наше время, то, несомненно, у нас появились бы романы, обладающие совершенством, о котором говорила ваша милость. Они обогатили бы наш язык драгоценными и приятными сокровищами красноречия, затмили бы своим блеском старые романы и послужили бы благородным отдыхом не только для праздных умов, но и для самых занятых, ибо тетива лука не может постоянно быть натянутой и человеческая природа по слабости своей нуждается в пристойных развлечениях.
В этом месте беседа каноника со священником была прервана появлением цирюльника, который, нагнав их, сказал:
— Сеньор лиценциат, вот то место, о котором я говорил. Нам тут хорошо будет расположиться на сьесту, а наши волы найдут здесь обильное и свежее пастбище.
— Я совершенно с вами согласен, — ответил священник.
Он сообщил об этом канонику, и тот заявил, что охотно отдохнет вместе с ними, так как открывающаяся отсюда долина кажется ему красиво расположенной. И вот, чтобы насладиться ею и беседой со священником, к которому он почувствовал расположение, а также чтобы разузнать во всех подробностях о подвигах Дон Кихота, он приказал нескольким из своих слуг отправиться на постоялый двор, находившийся поблизости, и принести оттуда еды для всей компании, так как он решил провести сьесту сегодня в этой долине. Один из слуг ответил канонику, что мул с провизией, должно быть, уже прибыл на постоялый двор и что припасов этих хватит на всех, так что в гостинице им придется купить только овса для мулов.
— Раз так, — сказал каноник, — отведите туда всех наших мулов и приведите сюда мула с провизией.
Пока все это происходило, Санчо, воспользовавшись случаем поговорить наедине со своим господином, без надзора священника и цирюльника, очень для него подозрительных, приблизился к клетке, в которой сидел Дон Кихот, и сказал:
— Сеньор, для облегчения своей совести я должен сообщить вам, как обстоит дело с вашей очарованностью, а именно: эти двое в масках, что сопровождают нас, не кто иные, как священник из нашей деревни и цирюльник. И мне думается, что их побудила похитить вас таким образом чистейшая зависть: они видят, что вы превзошли их своими знаменитыми подвигами. А если так, то выходит, что вы вовсе не очарованы, а попросту попались впросак и одурачены. В доказательство этого дозвольте задать вам один вопрос, и если вы мне ответите так, как я этого ожидаю, вы воочию убедитесь в обмане и согласитесь, что вы ничуть не заколдованы, а просто вам заморочили голову.
— Спрашивай, что хочешь, сынок Санчо, — ответил Дон Кихот, — я удовлетворю тебя и отвечу на все твои вопросы. А что касается того, что эти двое, едущие вместе с нами, будто бы наши односельчане и старые знакомые — священник и цирюльник, — возможно, что тебе так кажется; но ты никоим образом не должен думать, что оно так и есть на самом деле и в действительности. Напротив, тебе следует поверить и понять, что если они представляются тебе таковыми, так это потому, что волшебники, очаровавшие меня, приняли их образ и подобие, ибо волшебникам ничего не стоит принять внешность, какую им вздумается; а приняли они вид наших друзей для того, чтобы побудить тебя думать то, что ты думаешь, и ввести тебя в лабиринт заблуждений, из которого тебе не удастся выбраться, даже если бы у тебя была нить Тезея, и еще для того, чтобы я смутился в мыслях и не мог разгадать, откуда свалилась на меня эта беда. Ибо, если, с одной стороны, ты говоришь, что меня сопровождают священник и цирюльник из нашего села, а, с другой стороны, я вижу, что меня посадили в клетку, и знаю, что так пленить меня могли бы только сверхъестественные силы, и уж никак не человеческие, — то что же ты хочешь, чтобы я заключил и вывел из этого, как не то, что способ, каким я очарован, превосходит все, что мне приходилось читать в романах относительно очарованных странствующих рыцарей? Поэтому ты можешь успокоиться и перестать об этом думать: они такие же священник и цирюльник, как я турок. А теперь спрашивай меня, о чем тебе угодно, и я буду отвечать, хотя бы ты спрашивал до завтрашнего утра.
— Помоги мне, Пресвятая Богородица! — громко вскричал Санчо. — Бывала ли когда на свете такая твердая и безмозглая голова, как у вашей милости! Да как же вы не видите, что я говорю чистую правду и что в вашей беде и пленении больше повинно коварство, чем волшебство? Хорошо же, я вам наглядно докажу, что вы не очарованы: ну-ка, скажите мне прямо — и да поможет вам Бог избавиться от этого бедствия и нежданно-негаданно попасть в объятия сеньоры Дульсинеи!..
— Перестань меня заклинать, — сказал Дон Кихот, — и спрашивай, наконец, о чем ты хочешь; я тебе сказал, что отвечу на все с полной правдивостью.
— Это-то мне и надо, — ответил Санчо, — и желательно, чтобы вы сказали с полной откровенностью, ничего не прибавляя и не убавляя, как подобает и надлежит говорить всем, кто, подобно вашей милости, посвятил себя военному делу и носит звание странствующего рыцаря...
— Говорю тебе, что ни в чем не солгу, — ответил Дон Кихот. — Да спрашивай же, наконец! Надоел ты мне, Санчо, своими предисловиями, обиняками и присказками.
— А я говорю, что уверен в честности и правдивости моего господина; и потому, раз уж к делу пришлось, я спрашиваю вас: с тех пор как ваша милость посажены в клетку — или, как вы сами полагаете, очарованы в этой клетке, — не являлось ли у вас желания или потребности сходить, с позволения сказать, за маленькой или большой нуждой?
— Не понимаю, о какой нужде ты говоришь, Санчо. Выражайся яснее, если хочешь, чтобы я ответил тебе прямо.
— Неужто ваша милость не понимает, что значит большая и маленькая нужда? Да этому грудных младенцев учат. Ну, одним словом, не хотелось ли вам сделать такое дело, от которого не отвертишься?
— Теперь понимаю, Санчо! Конечно, хотелось, и не раз, да и сейчас как раз хочется. Помоги мне в этой беде, потому что не все у меня тут в полной опрятности.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.