Глава XLIX
в которой излагается умнейшая беседа между Санчо Пансой и его господином Дон Кихотом
— Ага, — воскликнул Санчо, — вот вы и попались! Это-то мне и хотелось до смерти знать! Теперь скажите, сеньор, неужели вы станете отрицать, что, когда человеку не по себе, люди о нем обычно говорят: «Не понимаю, что с ним такое, — не ест, не пьет, не спит и на вопросы отвечает невпопад; не иначе, как он околдован». А из этого следует, что околдованным бывает тот, кто не ест, не пьет, не спит и не исполняет естественных потребностей, о которых я уже упоминал, — а вовсе не тот, кто, как ваша милость, испытывает естественную нужду, пьет, когда ему предлагают, ест, когда ему дают, и отвечает на все, о чем его ни спросишь.
— Правду ты говоришь, Санчо, — ответил Дон Кихот; — но я уж тебе говорил, что бывают разные виды очарованности, и очень возможно, что с течением времени одни из них сменились другими и что теперь очарованные делают все то, что делаю я и чего прежде не делали; а против заведенных обычаев не приходится возражать и выставлять разные доводы. Я знаю и уверен, что меня очаровали, и поэтому совесть моя спокойна. А как бы она мучилась, если бы я думал, что не очарован, а просто сижу здесь в клетке, как праздный и малодушный человек, лишая своей помощи несчастных и нуждающихся, которые в этот самый час испытывают, должно быть, крайнюю и острую необходимость в моей поддержке и заступничестве!
— И все же, — ответил Санчо, — мне кажется, что для бо́льшего спокойствия и уверенности вашей милости следовало бы попытаться освободиться из этой тюрьмы (я в этом деле обещаю помочь вам, сколько хватит сил, и, пожалуй, даже вывести вас отсюда) и снова сесть на вашего доброго Росинанта, который как будто тоже очарован, — посмотрите, как он печален и задумчив! — а выйдя на свободу, мы опять попробуем пуститься на поиски приключений. Если же из этого ничего не выйдет, так вернуться обратно в клетку мы всегда успеем; и обещаю вам, как полагается доброму и верному оруженосцу, что я засяду в клетку вместе с вашей милостью, если, на несчастье, ваша милость окажется такой неудачливой, а я таким неловким, что это дело у нас не выгорит.
— Я согласен на твое предложение, братец Санчо, — сказал Дон Кихот, — и, как только ты найдешь благоприятный случай, чтобы привести в исполнение этот план и освободить меня, я во всем буду тебе повиноваться. Но ты увидишь, Санчо, как ложно ты судишь о постигшем меня несчастье.
Такую-то беседу вели странствующий рыцарь и странствующий горемыка-оруженосец, пока наконец они не прибыли туда, где, спешившись, их поджидали священник, каноник и цирюльник. Погонщик тотчас же выпряг волов из телеги и пустил их гулять на свободе в этой мирной зеленой долине, прохлада которой располагала к отдыху всех, кто был столь рассудителен и благоразумен, как наш оруженосец; только людям очарованным, подобно Дон Кихоту, было не до того. Санчо попросил священника позволить его господину выйти на минутку из клетки, объяснив, что если этого не сделать, то в тюрьме может появиться неопрятность, несовместимая с достоинством почтенного рыцаря. Священник понял, в чем дело, и ответил, что он с величайшей готовностью исполнил бы его просьбу, если бы не боялся, что Дон Кихот, очутившись на свободе, снова примется за свое и удерет так, что его уже больше не отыщут.
— Я ручаюсь за то, что он не убежит, — сказал Санчо.
— И я тоже, — прибавил каноник, — особенно, если он даст слово рыцаря не удаляться от нас без нашего разрешения.
— Даю вам слово, — ответил Дон Кихот, слышавший этот разговор, — и тем более охотно, что очарованные не вольны располагать собой, как им хочется, ибо волшебник может заставить их простоять триста лет на одном месте, а если они попытаются бежать, он может вернуть их обратно по воздуху.
Ввиду этого, прибавил он, его можно спокойно выпустить: для всех от этого будет одна выгода; если же они этого не сделают, то им придется отойти в сторону, ибо он будет вынужден оскорбить их обоняние. Каноник заставил Дон Кихота поднять руку в знак клятвы (хотя руки у рыцаря и были связаны) и под честное слово выпустил его из клетки. Выйдя из заключения, Дон Кихот бесконечно и необыкновенно обрадовался; прежде всего он размял свои члены, а потом подошел к Росинанту и, похлопав его по бокам, сказал:
— И все же я надеюсь, что Господь Бог и его благословенная матерь скоро исполнят наши желания, о цвет и зерцало всех коней на свете: ты будешь опять носить своего господина, а я, верхом на тебе, снова займусь тем делом, на которое Господь призвал меня в мир.
Сказав это, Дон Кихот удалился с Санчо в укромное местечко и вернулся оттуда облегченный, с твердым намерением привести в исполнение замысел своего оруженосца.
А каноник глядел на него и дивился его странному и великому безумию, ибо, как мы уже не раз говорили, Дон Кихот рассуждал и отвечал вполне разумно, но стоило только завести речь о рыцарстве, как он тотчас же терял стремена. И вот, когда, в ожидании прибытия запасов, все уселись на зеленой траве, каноник, движимый состраданием, сказал ему:
— Неужели в самом деле, сеньор идальго, чтение пустых и безвкусных рыцарских романов так на вас подействовало, что вы тронулись в уме и думаете, что действительно очарованы? Неужели вы верите в подобные вещи, которые столь же далеки от правды, как ложь от истины? Возможно ли, чтобы человеческий разум мог поверить, что на свете существовали все эти бесчисленные Амадисы, все это скопище славных рыцарей, все эти Трапезундские императоры, Фелисмарты Гирканские, скакуны, странствующие девицы, змеи, андриаки, великаны, неслыханные приключения, всякие чары, битвы, отчаянные схватки, пышные наряды, влюбленные принцессы, оруженосцы, ставшие графами, смешные карлики, любовные письма и нежность, отважные женщины — словом, весь этот вздор, которым полны рыцарские романы? Лично про себя скажу, что, когда я их читаю, стараясь не думать при этом, что все это — пустяки и выдумки, я испытываю некоторое удовольствие. Но стоит мне только вспомнить, какой это вздор, и я тотчас же швыряю об стену лучшие из этих романов, а был бы у меня под рукой огонь, то я бы охотно швырнул их и туда; ибо я считаю, что они заслуживают такого наказания, — так они обманчивы, лживы и противоречат законам человеческой природы; они создают новые секты, учат новому образцу жизни и соблазняют невежественную толпу, которая считает за истину и правду все заключающиеся в них нелепости. Наглость этих писателей доходит до того, что они осмеливаются смущать умы самых разумных и благородных идальго, как об этом свидетельствует пример вашей милости, ибо это они довели вас до такой крайности, что вас пришлось запереть в клетку и везти на волах, как возят из деревни в деревню какого-нибудь льва или тигра, показывая его за плату. Ах, сеньор Дон Кихот, сжальтесь над собою, вернитесь в лоно разума и употребите во благо тот рассудок, которым небо вас щедро наделило! Обратите блестящие качества вашего духа на чтение других книг: тогда вы и душу свою спасете, и славу умножите! Если же, несмотря на все, прирожденная склонность влечет вас к книгам о подвигах и рыцарских деяниях, тогда прочтите в Священном Писании книгу Судей: в ней вы найдете подлинные великие события и деяния столь же истинные, как и отважные. В Лузитании был Вириат, в Риме — Цезарь, в Карфагене — Ганнибал, в Греции — Александр, в Кастилии — граф Фернан Гонсалес, в Валенсии — Сид, в Андалуси́и — Гонсало Фернандес, в Эстремадуре — Диего Гарси́а де Паре́дес, в Хересе — Гарси́а Перес де Варгас, в Толедо — Гарсиласо, в Севилье — дон Мануэль де Леон: повесть о их отважных подвигах может увлечь, поучить, восхитить и поразить самых высокообразованных читателей. Вот какое чтение достойно отменного ума вашей милости, сеньор мой Дон Кихот; оно сделает вас знатоком истории, заставит полюбить добродетель, научит многому хорошему; оно исправит ваши нравы, позволит вам быть мужественным без наглости и решительным без малодушия, и все это послужит Господу во славу, вам на пользу, а Ламанче — откуда, как я слышал, вы ведете свой род — на украшение.
Дон Кихот с величайшим вниманием выслушал речь каноника, а когда тот кончил, он долгое время смотрел на него и наконец заговорил:
— Кажется, сеньор идальго, ваша милость вела свою речь к тому, чтобы убедить меня, что на свете не существовало странствующих рыцарей; что все рыцарские романы — ложны, лживы, пагубны и бесполезны для государства; что, читая их, я поступал плохо, веря им, поступал хуже, а подражая — совсем скверно, ибо я посвятил себя тягчайшему жребию странствующих рыцарей, которому эти книги учат? Вы, наконец, отрицаете существование Амадиса Галльского и Амадиса Греческого и всех других рыцарей, подвигами которых полны эти романы?
— Ваша милость весьма точно передает мою мысль, — подтвердил каноник.
А Дон Кихот продолжал:
— Ко всему этому ваша милость еще прибавила, что чтение подобных книг причинило мне большой вред, так как лишило меня ума и довело до этой клетки; что я бы сделал лучше, если бы исправился и, вместо рыцарских романов, стал бы читать книги более правдивые, которые одновременно занимательнее и назидательнее?
— Совершенно верно, — заметил каноник.
— В таком случае, — сказал Дон Кихот, — я, со своей стороны, полагаю, что очарованным и лишенным разума являетесь вы сами, ибо вы решились изречь хулу на то, что всем миром принято и признано истиной: человек, отрицающий это, подобно вашей милости, заслуживает того же наказания, которому ваша милость, по ее словам, желала бы подвергнуть книги, чтение которых ей не по вкусу. Вы желаете меня уверить, что на свете не было ни Амадиса, ни всех других рыцарей — искателей приключений, о которых подробно рассказывается в романах; это похоже на то, как если бы люди старались доказать, что солнце не светит, лед не холоден и земля не тверда. Какой же человек на свете сможет убедить вас, что история инфанты Флорипес и Ги Бургундского — не истина? Или подвиги Фьерабраса на Мантибльском мосту во времена Карла Великого?! Черт меня побери, если все это — не такая же правда, как то, что сейчас день! Если же это ложь, то значит не было ни Гектора, ни Ахилла, ни Троянской войны, ни двенадцати пэров Франции, ни короля Артура Английского, который и поныне еще летает, обращенный в ворона, между тем как в его королевстве ждут со дня на день его возвращения! Этак можно дойти до того, что покажется ложной и история Гуарино Мескино и поиски святого Грааля; вы, пожалуй, объявите вымыслом любовь Тристана и королевы Изольды или любовь Ланселота и Джиневры, — а между тем еще существуют люди, которые почти помнят, как они своими глазами видели дуэнью Кинтаньону, лучшую кравчую Великой Британии; да, все это так, и я даже помню, что моя бабушка по отцовской линии, встречая какую-нибудь дуэнью в длинном покрывале, говаривала мне: «Посмотри-ка, внучек, как она похожа на дуэнью Кинтаньону», — из чего я заключаю, что она, должно быть, ее знала или, по крайней мере, видела ее портрет. Но кто же станет отрицать достоверность истории Пьера и прекрасной Магелоны, когда и до наших дней в королевском арсенале хранится колок, которым отважный Пьер управлял деревянным конем, носившим его по воздуху, — колок немного побольше дышла телеги? Рядом с ним находится седло Бабьеки, а в Ронсевале хранится рог Роланда, величиной с большое стропило. Из всего этого следует, что существовали и двенадцать пэров, и Пьер, и Сид, и другие подобные им рыцари,
Столь известные в народе
Тем, что приключений ищут.
А нет, так уж заодно докажите мне, что не было вовсе и отважного лузитанского странствующего рыцаря Жоана де Мерло, что он не ездил в Бургундию и не сражался в городе Аррасе со знаменитым сеньором де Шарни, по имени мосен Пьер, а затем в городе Базеле с мосеном Анри де Роместан, что не победил он обоих своих противников и не покрыл себя громкой славой? А разве выдуманы приключения в Бургундии двух отважных испанцев — Педро Барбы и Гутьерре Кихады (из рода коего я и происхожу по прямой мужской линии): разве они не бросили вызова двум сыновьям графа де Сен-Поль и не победили их? Тогда отрицайте также, что дон Фернандо де Гевара в поисках приключений ездил в Германию и бился там с мессером Георгом, рыцарем герцога Австрийского. Вы скажете, что все это выдумки: и турнир Суэро де Киньонес, описанный в «Пасо», и поход мосена Луиса де Фальсес против кастильского рыцаря дона Гонсало де Гусман, и вообще все многочисленные деяния, совершенные христианскими рыцарями нашими и иноземными? А на самом деле они столь истинны и достоверны, что еще раз скажу: отрицающий их — лишен всякого разума и здравого смысла.
Каноник был поражен, видя, как Дон Кихот путает ложь и правду и как глубоко он сведущ во всем, что принадлежит и относится к деяниям его любимых странствующих рыцарей.
— Я не могу отрицать, сеньор Дон Кихот, — сказал он, — что некоторые из приведенных вами примеров достоверны, а именно те, что касаются испанских странствующих рыцарей; точно так же я готов с вами согласиться, что двенадцать пэров Франции существовали; но я не могу поверить, что они проделывали все то, что им приписывает архиепископ Турпин. В действительности это были рыцари, избранные французскими королями и названные ими пэрами, так как все они были равны происхождением, доблестью и отвагой (или, по крайней мере, должны были быть таковыми): это было нечто вроде нынешних орденов Сантьяго или Калатравы, в которых требуется, чтобы все рыцари, принадлежащие к ним, были благородного происхождения, доблестны и отважны. И как мы теперь говорим: рыцарь ордена Иоанна Крестителя или рыцарь ордена Алькантары, — так и тогда говорили: рыцарь ордена двенадцати пэров, отнюдь не имея в виду, что все двенадцать, набранные в этот военный орден, равны между собой. Конечно, существование Сида и Бернардо дель Карпио не вызывает сомнений; но что они совершили все те подвиги, о которых нам рассказывают, — в этом можно весьма усомниться. Что же касается колка графа Пьера, который, по словам вашей милости, хранится в королевском арсенале рядом с седлом Бабьеки, то, признаюсь, грешен: я или невежествен, или подслеповат, но только седло я разглядел, а колка не приметил, хотя он, как говорит ваша милость, размеров не малых.
— Да нет же, он наверное находится там! — воскликнул Дон Кихот. — Я могу еще прибавить, что, по слухам, его заключили в кожаный футляр, чтобы он не заржавел.
— Все возможно, — ответил каноник, — но клянусь моим духовным саном, я не помню, чтобы его видел. Но допустим даже, что он там находится, — все же это не заставит меня поверить историям всех этих Амадисов и прочих бесчисленных рыцарей, о которых нам рассказывают авторы романов; и вы, ваша милость, как человек почтенный, здравомыслящий и одаренный столь прекрасными качествами, не должны принимать за правду все вздорные небылицы, которыми переполнены нелепые рыцарские романы.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.