Глава L
о разумнейшем споре Дон Кихота с каноником и о других происшествиях
— Недурно! — воскликнул Дон Кихот. — Итак, эти книги, напечатанные с разрешения короля и с одобрения лиц, которые их просматривают, книги, с единодушным восторгом читаемые и восхваляемые и великими и малыми, бедными и богатыми, учеными и невеждами, плебеями и дворянами, одним словом, всеми людьми, какого бы звания и состояния они ни были, — все сплошь лживы, даже если в них соблюдена вся видимость правды: указаны отец, мать, родственники, родина и возраст героя; подробно, день за днем рассказаны подвиги, совершенные каким-нибудь одним или несколькими рыцарями, и описаны места, в которых все это происходило? Замолчите, ваша милость, не кощунствуйте, — поверьте, я даю вам совет, которому должен последовать каждый разумный человек; а лучше перечтите эти книги, и вы увидите, какое они вам доставят удовольствие. Ну, признайтесь, есть ли на свете бо́льшее удовольствие, чем когда на ваших, так сказать, глазах объявляется огромное озеро кипящей и клокочущей смолы, в котором плавают и кишмя кишат бесчисленные змеи, ужи, ящерицы и многие другие свирепые и страшные гады, — и из самой середины его вдруг раздается жалобный голос: «Кто бы ты ни был, о рыцарь, глядящий на это устрашающее озеро, — если ты хочешь добыть сокровища, скрытые в его черных водах, прояви доблесть твоего могучего сердца и прыгни в эту черную раскаленную влагу; сделав это, ты удостоишься узреть великие чудеса семи замков семи фей, скрытых под этими черными волнами». И, как только рыцарь услышал эти наводящие трепет слова, он уже ни о чем не рассуждает, не думает, какой опасности подвергается, не заботится даже о том, чтобы снять с себя тяжелые могучие доспехи; поручив себя Богу и своей даме, он бросается в самую середину кипящего озера; не знает и не понимает, куда он попал, и глядит: вокруг него — цветущие луга, с которыми не сравниться Елисейским полям. И кажется ему, что небо здесь более прозрачно и солнце более ярко, и глазам его представляется мирная роща; деревья в ней сверкают такой зеленой листвой, что зелень их тешит взоры, а сладостное и безыскусственное пение бесчисленных пестрых маленьких пташек, порхающих по сплетенным ветвям, радует слух. Он находит ручеек, прохладные струи которого, подобные жидкому хрусталю, бегут по мелкому песку и белым камушкам; они кажутся просеянным золотом и чистым жемчугом. Вот видит он искусный фонтан, сделанный из разноцветной яшмы и полированного мрамора. Вот — другой, отделанный под грот, выложенный мелкими раковинами мидий и изогнутыми белыми и желтыми домиками улиток; между ними в искусном беспорядке вставлены кусочки блестящего хрусталя и поддельные изумруды, и кажется, что этой хитрой наборной работой искусство, подражая природе, побеждает ее. А вот внезапно открывается перед ним укрепленный замок или роскошный дворец: стены его — из толстого золота, зубцы — из алмазов, ворота — из гиацинтов; и, хотя он целиком построен из алмазов, карбункулов, рубинов, жемчуга, золота и изумрудов, архитектура его еще удивительнее, чем все эти драгоценные материалы. А когда вы все это увидели, что еще вам остается увидеть? Разве только длинную вереницу девушек, выходящих из ворот замка, в таких изящных и пышных нарядах, что если бы я стал сейчас их описывать, как это делается в романах, я бы никогда не кончил. И вот, та из девушек, которая кажется госпожой всех остальных, берет за руку рыцаря, отважно бросившегося в кипящее озеро, не говоря ни слова, ведет его в роскошный замок или дворец и, велев ему раздеться и остаться, в чем его мать родила, моет его тепловой водой, натирает благовонными мазями, надевает на него рубашку из тончайшей ткани, надушенную и благоуханную; а в это время приближается другая девушка и на плечи ему набрасывает плащ, который, по самому скромному расчету, стоит столько, сколько целый город, а то и больше. А дальше рассказывается, что после всего этого ведут его в другую залу, где уже накрыты столы — и с таким великолепием, что он только дивится и восхищается; на руки ему льют воду, смешанную с чистой амброй или с соком благоуханных цветов; усаживают на трон из слоновой кости; все девушки прислуживают ему, храня удивительное молчание, приносят множество яств, так вкусно приготовленных, что он не знает, к которому из них протянуть руку; а пока он ест, звучит музыка, и он не может понять, где играют и кто поет; а когда обед кончен и со столов убрано, рыцарь отдыхает, развалившись в креслах и, может быть, по обыкновению, ковыряет у себя в зубах, — и вот, внезапно появляется перед ним другая девица, прекраснее всех остальных, садится рядом с ним и начинает ему рассказывать, что это за замок и почему она в нем очарована и многое другое, что у рыцаря вызывает удивление, а у читателей этой истории — восторг. Я не хочу более об этом распространяться, ибо уже из того, что я рассказал, нетрудно заключить, что любая часть любого романа о странствующих рыцарях должна удивлять и восхищать любого читателя. Итак, поверьте мне, ваша милость, и, как я уже сказал, перечтите эти книги: если вы будете в меланхолии, то увидите, что они ее рассеют; если будете в дурном настроении, — они его исправят. Что касается меня, то могу вам сказать, что с тех пор как я сделался странствующим рыцарем, я стал мужественным, учтивым, щедрым, воспитанным, великодушным, любезным, смелым, ласковым, терпеливым; я выношу и невзгоды, и плен, и колдовство. И хотя совсем недавно меня посадили в клетку, как сумасшедшего, я все же надеюсь с помощью моей могучей руки в самом скором времени, если только небо будет ко мне благосклонно и Фортуна не враждебна, стать королем какой-нибудь страны, и тогда я смогу показать, сколько отзывчивости и щедрости таится в моей груди, ибо, поверьте моей чести, сеньор: щедрость есть добродетель, которую никак не может проявить человек бедный, хотя бы он и обладал ею в самой высокой степени; а отзывчивость, не идущая дальше простого желания, так же мертва, как мертва вера без дел. Вот почему я хотел бы, чтобы судьба поскорее послала мне возможность сделаться императором: я бы показал, какое у меня сердце, и облагодетельствовал бы своих друзей, особенно же этого беднягу — моего оруженосца Санчо Пансу, которого я считаю лучшим человеком на свете. Я уже давно обещал пожаловать его графством, и мне бы очень хотелось это сделать, — хотя я и побаиваюсь, что он не сумеет им управлять.
Как раз самый конец речи Дон Кихота услышал Санчо и сказал:
— Лишь бы только вы постарались, ваша милость, сеньор Дон Кихот, подарить мне графство, которое вы столько раз мне обещали и которого я жду с таким нетерпением, а уж я вам обещаю, что у меня хватит сметки, как с ним управиться; а не хватит, так слышал я, что есть на свете такие люди, что арендуют у сеньоров их поместья и платят им за это известную сумму в год: арендаторы управляют, а сеньоры сидят себе, сложив руки, проживают ренту и ни о чем на свете не заботятся. Так и я сделаю: не стану особенно торговаться, а сразу же сдам все свои владения и буду себе жить на ренту князем, а они пускай делают, что хотят.
— То, что вы говорите, братец Санчо, — сказал каноник, — справедливо только в отношении доходов, но ведь каждый сеньор обязан сам чинить суд в своих владениях, и вот тут-то и нужно обладать уменьем и рассудительностью, а главное — стремлением к справедливости; если этого стремления нет в самом начале, тогда и середина и конец пойдут вкривь и вкось, ибо Господь помогает добрым желаниям простодушных и посрамляет злые желания мудрых.
— В этой философии я ничего не смыслю, — ответил Санчо, — а знаю только, что, будь у меня графство, я с ним управлюсь; у меня ведь столько же души, сколько у всякого, а тела даже побольше, чем у многих других, и буду я управлять своими владениями не хуже всякого короля; а управляя, буду делать все, что мне вздумается; делая все, что мне вздумается, буду жить в свое удовольствие; а живя в свое удовольствие, буду всем доволен; а кто всем доволен, тому нечего желать; а раз нечего желать, так и дело с концом, — и пусть приходит скорей самое графство, и дай Бог нам поскорей увидеться, как один слепец говорил другому.
— Твоя философия в общем не плоха, Санчо, но все же по поводу графства можно было бы еще многое сказать.
Но Дон Кихот возразил канонику:
— Не знаю, что еще по этому поводу можно сказать; я же руковожусь примером великого Амадиса Галльского, который возвел своего оруженосца в графы Сухопутного Острова; а потому без угрызения совести я могу возвести в графское достоинство Санчо Пансу, одного из лучших оруженосцев, когда-либо служивших странствующим рыцарям.
Каноник очень удивился и тому, что Дон Кихот говорит столь разумные нелепости, и тому, как он описал приключения рыцаря в кипящем озере, и тому, какое глубокое впечатление произвела на него обдуманная дребедень, которой он начитался; удивляло его также и простодушие Санчо, пламенно мечтавшего о графстве, которое ему обещал подарить его господин. К этому времени возвратились слуги каноника, ходившие на постоялый двор за мулом с припасами; и, после того как на зеленой лужайке расстелили ковер, заменивший собою стол, все уселись в тени деревьев и расположились на обед, рассчитывая, что погонщик использует тем временем удобное пастбище для волов, как об этом выше уже было сказано. И вот, когда они закусывали, вдруг послышался громкий шум и звук бубенчиков, доносившийся из-за ближайших кустов и густых зарослей, и в ту же минуту из чащи выскочила хорошенькая козочка, вся в черных, белых и рыжих пятнах; за ней бежал пастух, который криком и ласковыми словами старался ее удержать и вернуть обратно в стадо. Испуганная беглянка в смятении бросилась прямо к людям, как будто искала у них защиты, и, подбежав к ним, остановилась. Пастух настиг ее, схватил за рога и стал с ней говорить, как с разумным и мыслящим существом:
— Ах, дикарка, дикарка моя, ах, Пятнашка, Пятнашка, что это ты последние дни пошаливаешь? Какие волки тебя испугали, доченька? Скажи мне, красавица, что с тобой? Или все это оттого, что ты женского пола и не можешь минутку постоять спокойно? Черт бы побрал твои капризы и все женские капризы вообще! Вернись, вернись, милая! Хоть загон тебе и не очень по нраву, все же там ты будешь в безопасности среди своих подруг. Если ты, вместо того, чтобы присматривать за ними и указывать им дорогу, сама блуждаешь без дороги и проводника, — что же будет с ними?
Слова пастуха развеселили всех присутствующих, особенно каноника, который воскликнул:
Очень прошу вас, братец, успокойтесь и не старайтесь с такой поспешностью отводить вашу козочку к стаду; ведь вы сами говорите, что она женского пола, — значит, она будет следовать своему природному инстинкту, как бы вы ни старались ее удержать. Возьмите-ка этот кусок и выпейте стаканчик, — гнев ваш успокоится, а тем временем козочка отдохнет.
Говоря это, он протянул ему на кончике ножа филей холодного кролика. Пастух взял и поблагодарил, выпил, успокоился и наконец сказал:
— Мне бы не хотелось, чтоб ваши милости, слыша, как я разговаривал с этой козочкой, сочли меня дурачком: ибо, скажу вам правду, в моих словах заключался скрытый смысл. Я хоть и крестьянин, но не такой мужлан, чтобы не знать, как нужно обращаться с людьми и как с животными.
— Охотно этому верю, — ответил священник, — так как знаю по опыту, что горы воспитывают ученых, а пастушеские хижины таят в себе философов.
— Во всяком случае, — сказал пастух, — живут в них люди, знающие жизнь, и, чтобы вы поверили, что это правда, и убедились воочию, я на короткое время попрошу вашего внимания, хотя и выходит, что я, незваный, напрашиваюсь сам; но все же, если вам, сеньоры, не скучно, я расскажу вам об одном истинном происшествии, которое подтвердит, что мы оба правы: и этот сеньор (тут он указал на священника) и я.
Тогда Дон Кихот сказал:
— Мне кажется, что в вашей истории есть нечто, отдаленно напоминающее рыцарские приключения, и потому, братец, лично я послушаю вас с большой охотой; думаю, что и эти сеньоры присоединятся ко мне, так как все они — люди разумные и любят любопытные рассказы, которые поражают, увеселяют и развлекают душу, — а я не сомневаюсь, что ваш рассказ именно таков. Итак, начинайте, друг мой, мы все вас слушаем.
— Кроме меня, — перебил Санчо. — Я с этим пирогом отправлюсь к ручью и постараюсь наесться дня на три: мой господин Дон Кихот не раз мне говорил, что оруженосец странствующего рыцаря должен есть сколько влезет, когда к тому представится случай, по той причине, что нередко ему случается попадать в дремучие леса, откуда и в шесть дней не выберешься, так что, если он не сыт или сумка его не набита туго, то ему суждено, — как не раз уже бывало, — навеки там остаться и обратиться в мумию.
— Ты прав, Санчо, — сказал Дон Кихот. — Ступай куда хочешь и ешь сколько можешь; а я уже сыт, и мне нужно теперь подкрепить душу, что я и сделаю, послушав рассказ этого доброго малого.
— Нам тоже хочется подкрепить наши души, — прибавил каноник и попросил козопаса начать обещанный рассказ.
А тот, держа козу за рога, похлопал ее по спине и сказал:
— Ложись тут возле меня, Пятнашка; мы еще успеем вернуться к стаду.
Казалось, козочка его поняла, ибо, как только ее хозяин сел, она преспокойно вытянулась около него и стала смотреть прямо ему в лицо, как будто желая сказать, что слушает его с вниманием. Пастух же так начал свой рассказ.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.