Глава LI
в которой передается то, что пастух рассказал компании, увозившей Дон Кихота
— В трех милях от этой долины находится село, которое, хоть оно и невелико, но все же считается одним из самых богатых во всей округе. Жил в нем весьма почтенный крестьянин, настолько почтенный, что, хотя обыкновенно людей почитают за богатство, его уважали не столько за богатство, которое он нажил, сколько за добродетели. А сам он говорил, что величайшее его счастье было не в деньгах, а в том что была у него дочь такой необыкновенной красоты, такого редкого ума, грации и чистоты, что все, кто только ее знал и видел, дивились великим достоинствам, которыми ее одарили небо и природа. Уже девочкой была она красива, а с годами красота ее возросла так, что, когда ей исполнилось шестнадцать лет, она стала настоящей красавицей. Молва о ее красоте стала разноситься по всем соседним селам, — да что я говорю: по соседним селам! — она дошла до отдаленных городов, проникла в королевские чертоги, долетела до слуха самых различных людей, — и стали они съезжаться со всех сторон посмотреть на нее, как на диковинку или на чудотворный образ. Отец оберегал ее, и она сама берегла себя, — ибо никакие замки, запоры и засовы не могут уберечь девушку так, как ее собственное целомудрие. Богатство отца и красота дочери побудили многих из наших односельчан и пришлых просить ее руки. Но отец походил на человека, которому надлежит распорядиться своим богатым сокровищем: он был в нерешительности и не знал, кому из бесчисленных поклонников отдать свою дочь. В числе многих, домогавшихся ее руки, был и я; и так как отец ее меня знал как своего односельчанина, как человека чистой крови, во цвете лет, как богатого наследника и неглупого малого, — все это поддерживало во мне большие и крепкие надежды. Но в нашем селе нашелся другой юноша, одаренный такими же качествами, как и я, и он тоже просил ее руки, — и вот, воля отца заколебалась, и он пребывал в нерешительности, ибо он думал, что и тот и другой из нас равно может осчастливить его дочь. И, чтобы выйти из этого затруднения, он решил обо всем рассказать Леандре (так звали эту богатую девушку, повергшую меня в такое убожество), найдя, что, раз мы оба во всем равны, самое лучшее будет предоставить любимой дочери выбрать того, кто ей больше по сердцу, — пример, заслуживающий подражания всех родителей, собирающихся женить своих детей. Я не хочу этим сказать, что родители должны позволять своим дочерям выбирать между людьми низкими и дурными, — нет, но пусть они предложат им несколько хороших женихов и предоставят выбрать по собственному желанию. Не знаю, кого из нас избрала Леандра; знаю только, что отец ее, чтобы оттянуть дело, объявил нам, что она еще слишком молода, и прибавил к этому несколько общих слов, которые и нам не были обидны и его ни к чему не обязывали. Моего соперника звали Ансельмо, а меня зовут Эухенио; итак, вы теперь знаете имена действующих лиц этой трагедии, развязка которой еще не известна, хотя, по всем вероятиям, она будет весьма плачевной.
В это время пришел к нам в село некий Висенте де Ла Рока, сын бедного крестьянина из той же местности; он возвратился из Италии и других стран, где служил солдатом. Какой-то капитан, случайно проходивший со своим отрядом через нашу деревню, увел его с собой еще мальчиком лет двенадцати, а теперь, через десять лет, он возвратился юношей, в пестрой солдатской одежде, весь увешанный стеклянными безделушками и тонкими стальными цепочками. Сегодня он надевал одно украшение, завтра другое, — и каждое из них было неважное, пестрое, дешевое и дрянное. Деревенские жители от природы лукавы, а когда у них есть досуг, тогда они — само лукавство: они подметили и подсчитали его наряды и украшения, и оказалось, что всего-навсего было у него три костюма разных цветов с подобранными к ним подвязками и чулками; но он так ловко приспособлял их и перемешивал, что, не будь они сосчитаны, вы бы поклялись, что их у него не меньше десяти пар, да еще штук двадцать перьев для шляпы. Не упрекайте меня в надоедливой и вздорной болтливости: если я так распространяюсь о его нарядах, то это потому, что они сыграли большую роль в моей истории.
Он садился на каменной скамье под большим тополем у нас на площади и рассказывал нам о своих подвигах, а мы слушали его, затаив дыхание, с разинутыми ртами. Не было такой страны на земном шаре, которой бы он не посетил, не было битвы, в которой бы не участвовал; он истребил больше мавров, чем имеется их в Марокко и Тунисе, и у него было больше поединков, чем у Ганте и Лу́ны, Диего Гарсии да Паредеса и тысячи других воинов, им перечисленных, и из всех этих боев вышел он победителем, не потеряв ни капли крови. При этом он показывал шрамы от ран, и хоть были они невидимы, но тем не менее он утверждал, что это — следы от аркебузных пуль, попавших в него в разных схватках и стычках. Наконец, с невиданным высокомерием он говорил «ты» людям, ему равным и хорошо знавшим, что он собой представляет, и заявлял, что его рука — вот его отец, подвиги — вот его родословная, и что в солдатском мундире он ничуть не ниже самого короля. Ко всей этой самоуверенности прибавлялось еще то, что он был немного музыкантом и умел так бренчать на гитаре, что некоторые говорили — гитара у него разговаривает; и на этом таланты его еще не кончались, ибо он был также поэтом и по поводу каждого пустяка, случавшегося у нас в селе, сочинял романсы длиной в полторы мили.
И вот этот солдат, которого я вам описываю, этот Висенте де Ла Рока, этот смельчак, этот щеголь, этот музыкант, этот поэт — не раз попадался на глаза Леандре, которая смотрела на него из окна своего дома, выходившего на площадь. Мишура его пышных нарядов восхитила ее; его романсы (которые он двадцать раз переписывал желающим) очаровали ее; слух о его подвигах, о которых он сам всем рассказывал, дошел до ее ушей, — словом, сам дьявол, должно быть, так устроил, что она влюбилась в него раньше, чем он возымел дерзость добиваться ее любви. А так как любовные дела подвигаются всего быстрее тогда, когда затронуто сердце дамы, то Леандре и Висенте нетрудно было столковаться, и, прежде чем кто-нибудь из ее многочисленных поклонников догадался о ее намерении, она уже привела его в исполнение: покинула дом своего любимого и обожаемого отца (матери у нее не было) и бежала из деревни вместе с солдатом, одержавшим в этом предприятии бо́льший успех, чем в великом множестве деяний, которые он себе приписывал.
Все наше село было изумлено этим событием, да и не одно наше село, а все те, до кого дошла весть об этом... Я был смущен, Ансельмо — поражен, отец — опечален, родные — опозорены; поставили полицию на ноги и послали стрелков вдогонку; были осмотрены все дороги, обысканы рощи и леса, и наконец через три дня своенравная Леандра была найдена в горной пещере, раздетая до рубашки: большая сумма денег и драгоценные золотые вещи, которые она захватила с собою из дому, исчезли. Ее привели обратно к несчастному отцу, стали расспрашивать, что за беда над ней стряслась, и она без принуждения созналась, что Висенте де Ла Рока ее обманул и, дав ей честное слово жениться, уговорил покинуть дом отца; он обещал увезти ее в самый богатый и самый порочный город на всем свете — Неаполь; она по неопытности поверила его обману и, обокрав отца, последовала за Висенте в ту же ночь, как исчезла из дому; а он увел ее на крутую гору и бросил в пещере, где ее и нашли. Она прибавила, что солдат не посягнул на ее честь, но, отняв все, что у нее было, оставил в пещере, а сам ушел; обстоятельство это тоже всем показалось странным. Ведь трудно, сеньоры, было поверить в воздержанность этого молодчика; но Леандра утверждала это с таким жаром, что ей наконец удалось утешить безутешного отца, и он перестал жалеть о том, что у него похитили столько богатства, раз только у дочери его не отняли той драгоценности, которая, будучи утрачена, никогда уже не может быть восстановлена. В тот самый день, когда Леандра нашлась, отец скрыл ее от наших глаз и поместил в монастыре, находившемся в соседнем городе, надеясь, что время несколько изгладит дурную славу, которую его дочь навлекла на себя. Молодость Леандры служила оправданием ее вины, — по крайней мере, в глазах тех, которым в сущности было безразлично, хорошая ли она женщина или дурная; но те, кто знал ее ум и сметливость, приписывали ее грех не неопытности, а легкомыслию и естественным свойствам женского нрава: опрометчивости и невоздержанности.
Когда заключили Леандру в монастырь, очи Ансельмо померкли, ибо не было больше ничего на свете, что бы радовало его взоры; да и я жил в беспросветном мраке: мне тоже смотреть ни на что не хотелось. В разлуке с Леандрой наша печаль возрастала, терпение наше приходило к концу, мы проклинали хвастуна-солдата и возмущались, что отец Леандры не сумел ее уберечь. Наконец мы с Ансельмо решили уйти из деревни и поселиться в этой долине: он пасет здесь большое стадо своих овец, а я — такое же стадо коз; так и живем мы под тенью этих деревьев, свободно предаваясь нашей страсти: вместе хвалим мы и упрекаем прекрасную Леандру или вздыхаем один в стороне от другого, и только небо внимает нашим жалобам. Нашему примеру последовали и многие другие из поклонников Леандры; они тоже пасут свои стада среди этих скалистых гор, и число их так возросло, что вся эта местность как будто превратилась в пастушескую Аркадию: столько здесь пастухов и стад, и нет в окрестности ни одного уголка, где бы не звучало имя прекрасной Леандры. Один клянет ее, называя своенравной, изменчивой и бесчестной; другой обвиняет ее в ветрености и легкомыслии; третий ее оправдывает и прощает; четвертый осуждает и порицает; тот прославляет ее красоту, этот жалуется на ее нрав, — одним словом, все ее позорят и обожают. Безумие их простирается так далеко, что некоторые жалуются на то, что она их презрела, хоть они никогда не сказали ей ни слова, а иные терзаются и томятся яростным недугом ревности, которой она ни в ком не могла возбудить, ибо, как я уже вам сказал, мы узнали о ее грехе раньше, чем о ее страсти.
Повсюду — на берегах ручьев, в расселинах скал, в тени деревьев — какой-нибудь пастух рассказывает ветру о своих несчастьях; и, где только может образоваться эхо, везде повторяет оно имя Леандры. «Леандра» — звучит в горах, «Леандра» — откликаются ручьи; Леандра заворожила и очаровала всех нас: мы надеемся, не питая надежд, и боимся, не зная чего. Среди этих безумцев мой соперник Ансельмо — самый безумный и самый здравомыслящий: на многое мог бы он пожаловаться, а между тем он жалуется только на разлуку: искусно аккомпанируя себе на рабеле, он сочиняет стихи, которые свидетельствуют о его тонком уме, и в пении изливает свои жалобы. Я же иду по более легкому и, кажется мне, более верному пути, а именно — клеймлю легкомыслие женщин, их непостоянство, двуличность, лживые обещания, нарушенные клятвы и их безрассудство в выборе предмета своих мечтаний и помыслов; вот почему, сеньоры, я так разговаривал и беседовал со своей козочкой, когда подошел к вам; хоть она и лучшая коза во всем стаде, но она женского пола, — и я ставлю ее невысоко. Вот и все, что я обещал вам рассказать. Может быть, рассказ мой длинен свыше меры, но зато и готовность моя служить вам велика; моя хижина находится неподалеку отсюда, там есть у меня свежее молоко, отличный сыр и всевозможные фрукты, приятные и на вид и на вкус.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.