Глава LII
о споре Дон Кихота с пастухом и о редкостном приключении с бичующимися, которое наш рыцарь в поте лица своего довел до счастливого окончания
Рассказ козопаса доставил большое удовольствие всем слушателям, особенно же канонику, который с тонкой наблюдательностью заметил, что рассказчика, судя по его манере, скорей можно принять за обходительного столичного жителя, нежели за деревенского пастуха; и он прибавил, что священник был вполне прав, говоря, что горы воспитывают ученых. Все обратились к Эухенио с предложением услуг, но Дон Кихот проявил тут наибольшее великодушие, ибо он сказал следующее:
— Уверяю вас, братец козопас, если бы у меня была возможность пуститься сейчас на поиски приключений, я бы сию же минуту отправился в путь, чтобы пособить вашей беде: я бы похитил Леандру из монастыря (где, без сомнения, она находится против своей воли), назло игуменье и всем, кто бы вздумал мне противиться, и привел бы ее прямо в ваши объятия, чтобы вы поступили с ней как бы вам вздумалось, — конечно, соблюдая при этом законы рыцарства, запрещающие наносить девицам какие бы то ни было оскорбления. Все же я надеюсь на Господа Бога и думаю, что власть злого чародея не так сильна, как могущество доброго волшебника, и поэтому впредь обещаю вам мою помощь и покровительство, к которому меня обязывает мое звание, ибо оно велит мне покровительствовать слабым и обездоленным.
Козопас посмотрел на Дон Кихота и, удивленный его жалким нарядом и сумасбродством, обратился с вопросом к сидевшему рядом с ним цирюльнику:
— Сеньор, кто этот человек, у которого такой странный вид и который так странно выражается?
— Да кем же ему быть, — отвечал цирюльник, — как не знаменитым Дон Кихотом Ламанчским, мстителем за обиды, восстановителем справедливости, покровителем дев, грозой великанов и победителем в боях?
— Все это похоже, — сказал пастух, — на то, что пишется в романах о странствующих рыцарях, которые, как известно, проделывали те вещи, которые ваша милость приписывает этому человеку. Однако, мне думается, что или ваша милость шутит, или же у этого благородного сеньора в голове пустовато.
— Вы — наглый негодяй! — воскликнул тут Дон Кихот. — Сами вы пустоголовый дуралей, а у меня голова начинена так, как никогда не бывала начинена та шлюха и шлюхина дочь, которая произвела вас на свет.
И, перейдя от слов к делу, он схватил лежавший перед ним хлеб и запустил его прямо в лицо козопасу с такой силой, что расквасил ему нос. Тот, не оценив этой шутки и видя, что его бьют всерьез, бросился прямо через ковер, через скатерть и всю обедающую компанию на Дон Кихота и обеими руками так стиснул ему горло, что наверное бы его задушил, если бы в ту минуту не подоспел Санчо Панса. Верный оруженосец ухватил пастуха за плечи, и они оба повалились на скатерть, разбивая тарелки, раздробляя чашки, разбрасывая и разливая все их содержимое. Дон Кихот, освободившись, снова набросился на козопаса, а тот, весь в крови, избитый кулаками Санчо, ползал на четвереньках, стараясь нашарить какой-нибудь столовый нож, чтобы учинить кровавую расправу. Однако каноник и священник удержали его, цирюльник же подстроил так, что козопасу удалось подмять под себя Дон Кихота, и тут на бедного рыцаря посыпался такой град тумаков, что из носу у него вытекло крови столько же, сколько и у пастуха. Каноник и священник надрывали от смеха животы, а стрелки прыгали от удовольствия и науськивали дерущихся, как двух грызущихся собак; один Санчо Панса был в отчаянии, так как ему никак не удавалось вырваться из рук слуги каноника, мешавшего ему броситься на помощь своему господину.
В то время как, за исключением двух противников, дубасивших друг друга, все веселились и потешались, — вдруг послышался звук трубы, и такой унылый, что все невольно повернули головы в ту сторону, откуда он раздавался; Дон Кихот особенно был взбудоражен этим звуком, и, хотя он, вопреки своей воле, лежал под пастухом и был порядочно измолот его кулаками, все же он сказал:
— Слушай, дьявол, — ибо кем другим можешь ты быть, раз у тебя хватило силы и смелости одолеть меня! — прошу тебя, заключим перемирие хотя бы на час, не больше; ибо до слуха моего донесся скорбный звук трубы, который, как мне кажется, зовет меня на новые приключения.
Козопас, которому одинаково надоело бить и быть битым, тотчас же отпустил Дон Кихота. Тот встал на ноги и, вместе с другими повернув голову в сторону, откуда доносились звуки, вдруг увидел, что с холма спускается множество людей, одетых в белые рубахи, наподобие бичующихся.
А дело было в том, что в этом году облака не желали напоить своей влагой землю, и во всех деревнях этой местности устраивались процессии, моления и покаянные шествия, дабы Господь отверз руки своего милосердия и послал на землю дождь. Вот почему жители одной деревни, находившейся поблизости, устроили паломничество к святой часовне, стоявшей на склоне этой долины. Дон Кихот, увидев странные одеяния бичующихся, сразу же забыл, что ему не раз приходилось встречаться с подобными людьми, и вообразил, что это новое приключение, которое именно ему, как странствующему рыцарю, надлежит встретить грудью. Он еще более утвердился в своем предположении, приняв статую под траурным покрывалом, несомую этими людьми, за знатную сеньору, которую похищали бессовестные и подлые разбойники. Как только это пришло ему в голову, он бросился к Росинанту, который пасся поодаль, снял с луки уздечку и щит, мгновенно взнуздал коня, потребовал у Санчо свой меч, вскочил на Росинанта, схватил щит и громким голосом закричал присутствующим:
— Вот теперь вы увидите, благородные господа, для чего на свете существуют рыцари, принадлежащие к ордену странствующего рыцарства! Теперь, когда я освобожу от похитителей захваченную ими добрую сеньору, вы увидите, повторяю, достойны ли уважения странствующие рыцари!
С этими словами он, за неимением шпор, сжал ногами бока Росинанта, и тот полной рысью (ибо вы нигде во всей этой правдивой истории не прочтете, чтобы Росинант пускался галопом) помчался навстречу бичующимся. Священник, каноник и цирюльник хотели удержать Дон Кихота, но не тут-то было: его не остановили даже вопли Санчо, кричавшего:
— Куда вы, сеньор Дон Кихот? Какие дьяволы вселились в вас и толкают вас против нашей католической веры? Да накажи меня Бог — посмотрите сами: ведь это процессия бичующихся! А дама, которую они несут на подставке, — ведь это благословенная статуя Непорочной Девы! Подумайте, сеньор, что вы творите! На этот раз уж точно можно сказать, что вы того не ведаете!
Напрасно утруждал себя Санчо: господину его так не терпелось напасть на людей в белых балахонах и освободить даму под траурным покрывалом, что он не услышал ни слова, а если бы и услышал, то все равно не повернул бы назад, хотя бы сам король ему это приказал. Подскакав к процессии, он остановил Росинанта, который был уже непрочь немного передохнуть, и хриплым, взволнованным голосом воскликнул:
— Вы, которые, будь честными людьми, не закрывали бы своих лиц, слушайте, что я вам скажу!
Несшие статую остановились первыми, а один из четырех причетников, распевавших литании, увидев странную внешность Дон Кихота, худобу Росинанта и другие подмеченные им смешные особенности нашего рыцаря, ответил ему:
— Сеньор, если вам угодно что-то сказать, говорите поскорей, ибо наши братья бичами рвут свою плоть, и у нас нет возможности останавливаться и слушать ваши речи, — разве только вы скажете в двух словах, в чем дело.
— Я скажу это в одном слове, — ответил Дон Кихот: — немедленно же освободите эту даму, слезы и печальный вид которой явно свидетельствуют о том, что вы увозите ее насильно и наносите ей глубокое оскорбление; и я, родившийся на свет для того, чтобы мстить за подобные обиды, не позволю вам сделать шага, прежде чем не возвращу ей желанной и заслуженной свободы!
Услышав эти слова, все поняли, что Дон Кихот сумасшедший, и разразились веселым смехом; но этот смех был порохом, от которого вспыхнул гнев Дон Кихота. Не говоря ни слова, он выхватил меч и набросился на носилки. Один из несших статую, уступив свое место товарищу, вышел против Дон Кихота, вооружившись вилами или шестом, каким подпирают носилки, когда кто-нибудь из несущих хочет отдохнуть. По этому шесту и пришелся удар меча Дон Кихота, разрубивший его надвое; но крестьянин оставшимся в его руках обломком так хватил по плечу Дон Кихота (с той стороны, где был меч и которую невозможно было прикрыть от этого мужицкого орудия), что Дон Кихот свалился с лошади в самом плачевном виде. В это время Санчо, во весь дух гнавшийся за своим господином, подбежал и, увидев его распростертым на земле, закричал его противнику, чтобы тот остановился, ибо перед ним всего лишь очарованный рыцарь, который за всю свою жизнь никому не сделал зла. Но не крики Санчо заставили крестьянина остановиться, а вид Дон Кихота, недвижимо лежавшего на земле. Крестьянин, решив, что он его убил, заткнул за пояс полы своего балахона и пустился бежать по полю с быстротой оленя.
К этому времени подоспела и вся компания к месту, где лежал Дон Кихот; а участники процессии, увидев, что они бегут прямо на них, а с ними — стрелки с арбалетами, решили, что дело плохо, и тесно сплотились вокруг статуи Мадонны; они надели на головы капюшоны, взяли в руки бичи, причетники подняли подсвечники — и все приготовились дать отпор нападающим, а если будет возможно, — даже перейти в наступление. Но судьба устроила лучше, чем можно было ожидать, ибо Санчо, полагая, что господин его мертв, бросился на его тело и стал его оплакивать самым жалобным и забавным образом. А нашего священника узнал другой священник, принимавший участие в шествии, и поэтому страх, который внушали друг другу обе враждующие стороны, немного успокоился. Наш священник в двух словах объяснил другому, кто такой Дон Кихот, и тогда тот в сопровождении всей толпы бичующихся подошел к бедному кабальеро, чтобы посмотреть, жив ли он еще. А Санчо Панса тем временем со слезами на глазах восклицал:
— О цвет рыцарства, которому суждено было погибнуть от одного удара дубины, пресекшего твою славную жизнь! О краса своего рода, о слава и гордость всей Ламанчи и всего мира! Без тебя весь мир наполнится злодеями, которые уже не будут более бояться наказания за свои злодеяния! О ты, более щедрый, чем все Александры, ибо всего лишь за восемь месяцев службы ты пожаловал мне лучший из всех островов, окруженных и опоясанных морем! О ты, смиренный с надменными и гордый со смиренными, смелый в опасностях, терпеливый в невзгодах, влюбленный неведомо в кого, подражатель добрым, бич злых, враг всякой низости, словом, странствующий рыцарь, — и этим все про тебя сказано!
Под стоны и рыдания Санчо Дон Кихот пришел в чувство, и первые его слова были:
— Тот, кто живет вдали от вас, сладчайшая Дульсинея, подвержен еще худшим бедствиям, чем эти. Помогите мне, друг Санчо, взобраться на очарованную телегу: я не в силах сидеть верхом на Росинанте, так как у меня раздроблено плечо.
— Охотно, сеньор мой, — ответил Санчо, — и поедемте к себе в деревню в сопровождении этих господ, которые желают вам добра, а там уж мы подумаем о новом походе, да таком, чтобы нам от него была и польза и слава.
— Ты говоришь дело, — сказал Дон Кихот. — Благоразумие требует выждать, пока окончится злое влияние созвездий, под коим мы теперь находимся.
Каноник, священник и цирюльник вполне одобрили его решение и, потешившись над наивными речами Санчо, посадили Дон Кихота на телегу, на которой он ехал раньше. Процессия снова выстроилась и продолжала свой путь. Козопас со всеми распрощался. Стрелки не пожелали идти дальше, и священник заплатил им сколько следовало. Каноник попросил священника дать ему знать, чем кончится история Дон Кихота: излечится ли он от своего безумия или нет; с этими словами он попрощался и поехал своей дорогой. Итак, все расстались друг с другом и разъехались в разные стороны, так что остались только священник, цирюльник, Дон Кихот, Санчо Панса и добрый Росинант, принимавший все, что бы с ним ни случилось, так же терпеливо, как и его хозяин.
Погонщик запряг своих волов, посадил Дон Кихота на охапку сена и с обычной своей невозмутимостью поехал по дороге, которую ему указал священник. Через шесть дней прибыли они в деревню Дон Кихота и въехали в нее средь бела дня, да к тому же еще в воскресенье, когда площадь, через которую проследовала телега с Дон Кихотом, была полна народу. Все сбежались посмотреть, кто это едет на телеге, и, узнав своего односельчанина, пришли в изумление. Какой-то мальчишка побежал сказать экономке и племяннице Дон Кихота, что их господин и дядя вернулся, тощий и желтый; что он лежит на охапке сена в телеге, запряженной волами. Жалостно было слышать, как завопили эти две добрые женщины, как стали они бить себя в грудь и снова осыпать проклятиями окаянные рыцарские романы; и все это повторилось снова, когда Дон Кихот появился в дверях.
Услышав о возвращении Дон Кихота, прибежала и жена Санчо Пансы, которой было известно, что муж ее последовал за нашим рыцарем в качестве оруженосца, — и вот, не успела она увидать Санчо, как прежде всего спросила, здоров ли их ослик. Санчо ответил, что ослик чувствует себя лучше, чем его хозяин.
— Благодарю тебя, Боже мой, — воскликнула она, — за оказанную мне милость! Ну, а теперь расскажите мне, друг мой, пошла ли вам впрок ваша служба? Какой подарочек вы мне привезли? Купили ли башмачки своим деткам?
— Ни подарка, ни башмаков я не привез, — ответил Санчо, — но зато есть у меня кое-что поважнее и посерьезнее.
— Ты меня очень радуешь, — сказала жена. — Ну, покажи же мне, что это за штука поважнее да посерьезнее: не терпится мне посмотреть, друг мой, и потешить свое сердце, — уж так я горевала и убивалась, пока ты целый век отсутствовал.
— Дома покажу, женушка, а пока скажу только, что если Бог позволит нам еще раз пуститься в путь за приключениями, то скоро ты увидишь меня графом или губернатором острова, да не какого-нибудь дрянного, а самого что ни на есть лучшего.
— Дай-то Бог, муженек, а остров — ох, как нам пригодится! А только объясни мне, что это за остров такой? — я что-то не могу смекнуть.
— Осла медом не кормят, — отвечал Санчо, — поймешь в свое время, женушка. Воображаю, как ты ахнешь, когда твои вассалы станут тебя величать вашей светлостью.
— Да о чем ты это толкуешь, Санчо? Какая такая светлость, острова и вассалы? — спросила Хуана Панса (так звали жену Санчо, ибо, хотя она и не приходилась ему родней, в Ламанче принято называть жену по фамилии мужа).
— Да не торопись так, Хуана, все узнать сразу: довольно с тебя того, что я говорю правду, и зашей себе рот. Между прочим, могу тебе сказать, что нет ничего на свете приятнее, чем быть всеми почитаемым оруженосцем странствующего рыцаря, искателя приключений. Правда, нужно сознаться, что большинство этих приключений выходят не совсем такими, как бы хотелось, ибо из ста случающихся приключений девяносто девять обычно выходят вкривь и навыворот. Я это знаю по собственному опыту, ибо случалось, что меня и на одеяле подкидывали и дубасили: а все-таки славная это штука бродить за счастьем, карабкаясь по горам, блуждая по лесам, взбираясь на скалы, посещая замки и останавливаясь на ночлег в гостиницах на даровщинку, не платя, черт побери, ни гроша!
Вот о чем беседовали Санчо Панса и жена его Хуана Панса, в то время как племянница и экономка, встретив Дон Кихота, принялись его раздевать и укладывать на старую кровать. Он смотрел на них блуждающим взором и все не мог понять, где он находится. Священник просил племянницу хорошенько поухаживать за дядей и принять все меры, чтобы он еще раз не сбежал из дому; причем он рассказал ей, какого труда им стоило вернуть его домой. Тут обе женщины снова стали оглашать воздух стонами, посылать проклятия рыцарским романам и молить небо, чтобы авторы всех этих выдумок и бредней провалились в тартарары. Так они и остались в страхе и трепете, опасаясь, что дядя и господин покинет их снова, как только здоровье его немного поправится. И как они полагали, так и случилось.
Однако, хотя автор этой истории доискивался с большой любознательностью и усердием, какие подвиги совершил Дон Кихот во время третьего своего выезда, ему так и не удалось отыскать каких-нибудь сведений об этом, по крайней мере — в достоверных источниках; в преданиях же Ламанчи сохранилась только память о том, что Дон Кихот, выехав из дому в третий раз, побывал в Сарагосе, где он участвовал в знаменитых турнирах, устроенных в этом городе, — и там произошли с ним события, достойные его отваги и тонкого ума.
О конце его жизни, о смерти его автору тоже не удалось ничего узнать, — и так бы он ничего об этом не знал и не ведал, если бы счастливая судьба не свела его с одним старым лекарем, который владел свинцовой шкатулкой, найденной, по его словам, среди развалин какой-то древней часовни, которую перестраивали. В этой шкатулке оказалось несколько листов пергамента, исписанных готическими буквами: это были испанские стихи, в которых воспевались многие подвиги Дон Кихота и сообщались сведения о красоте Дульсинеи Тобосской, о внешности Росинанта, о верности Санчо Пансы и о погребении нашего рыцаря, а заканчивалось все разными эпитафиями и хвалебными стихами о его жизни и нравах. Правдивый автор этой удивительной и доселе невиданной истории сообщает те из них, которые удалось прочесть и разобрать. И в награду за великий труд, который пришлось ему затратить на обследование и изучение всех архивов Ламанчи, с целью извлечь на свет эту историю, автор просит своих читателей лишь об одном: чтобы они отнеслись к ней с тем же доверием, с каким разумные люди относятся к рыцарским романам, которые у нас теперь в таком ходу. Это доверие будет для него достаточной наградой и удовлетворением и вдохновит его на розыски других историй, если не столь правдивых, как эта, то, во всяком случае, не менее занимательных и приятных.
Вот первые слова пергамента, найденного в свинцовой шкатулке:
Академики из Аргамасильи, местечка в Ламанче, на жизнь и на кончину доблестного Дон Кихота Ламанчского
Hoc scripserunt 1
Эль Мониконго,
академик Аргамасильский,
на гробницу Дон Кихота
Эпитафия
Чудак, пред коим — жалкие обноски
Трофей Язона, древними воспетый;
Ум, где вертелся, на тычок надетый,
Колючий флюгер (лучше был бы плоский);
Длань, мощности которой отголоски
Не молкнут от Катая до Гаэты;
Бард слаще, и грозней, чем все поэты,
Чей вирш был врублен в бронзовые доски;
Тот, кто в хвосте оставил Амадисов
И карлика усматривал в гиганте,
Служа любви и брани благородной;
Тот, кто в безмолвие вверг Белиянисов,
Тот, кто блуждал верхом на Росинанте,
Покоится под сей плитой холодной.
Паниагуадо,
академика Аргамасильского,
in laudem Dulcineae del Toboso 2
Сонет
Бросая взор на этот лик дородный,
Лихую стать и кряжистую шею,
Тобосскую ты узришь Дульсинею,
Которой грезил витязь благородный;
Ту, для кого он попирал бесплодный
Склон Сьерры Негры, а вослед за нею
Монтьельский злак и пышную лилею
Аранхуэса, пеший и голодный.
Виною Росинант. О, рок ужасный!
Краса Ламанчи и непобедимый
Бродячий рыцарь, в цвете жизни оба.
Она, истлев, престала быть прекрасной,
А он, хотя и в мраморе хранимый,
Вас не избег, любовь, обман и злоба.
Капричосо,
изысканнейшего академика
Аргамасильского,
в похвалу Росинанту,
коню Дон Кихота Ламанчского
Сонет
На обагренном Марсовой стопою
Надменном адамантовом престоле
Стяг, с силою, невиданной дотоле,
Ламанчец взвил над ярой головою.
Берет доспех и меч, привыкший к бою,
Ужасный в рубке, в резке и в уколе.
Се новый подвиг! Новый поневоле
Стиль ищет муза новому герою.
И если в Галлах Амадис прославлен,
Чьи Грецию отважные потомки
Возвысили, руками славы нянча,
То днесь Кихот в сенях Беллоны явлен,
И с ним триумф стяжала боле громкий,
Чем Галл и Грек, высокая Ламанча.
Он будет жить, бессмертия не клянча,
Затем, что даже Росинант задором
Давно затмил Баярда с Брильядором.
Бурладора,
академика Аргамасильского,
Санчо Пансе
Сонет
Вот Санчо Панса. Роста небольшого,
Он доблестью высок (не чудо ль это?).
Бесхитростнее не знавал клеврета
Никто из рыцарей, даю вам слово.
Он мог стать графом. Было все готово.
Но оказалась, на беду, задета
Вражда и зависть негодяя-света,
Который и осла рад съесть живого, —
На каковом (уж вы меня простите)
И поспешал сей воин незлобивый
За незлобивым Росинантом следом.
О тщетные надежды, как спешите
Вы мимо нас, суля покой счастливый
И становясь туманом, тенью, бредом!
Качидьябло,
академика Аргамасильского,
на гробницу Дон Кихота
Эпитафия
Рыцарь здесь почиет в Боге,
Много битый, зря плутавший,
Росинанта погонявший
Вдоль дорог и без дороги.
Санчо Панса дурачина
Рядом с ним почил навек,
Самый верный человек
Из людей того же чина.
Тикитока,
академика Аргамасильского,
на гробницу
Дульсинеи Тобосской
Эпитафия
Здесь уснула Дульсинея,
И состав ее могучий
Смерть-злодейка в прах сыпучий
Превратила не жалея.
Крови доброй, хоть не древней,
Разбитной была особой,
Дон-Кихотовой зазнобой
И красой своей деревни.
Вот и все стихи, какие нам удалось разобрать. В остальных же буквы были так источены червями, что пришлось их отдать одному академику и попросить истолковать их предположительно. Нам известно, что ценой долгих бдений и упорной работы он добился этого и намеревается их опубликовать в надежде на третий выезд Дон Кихота.
Forsi altro canterá con miglior plectio 3.
1
Написали следующее (лат.).2
Во хвалу Дульсинеи Тобосской (лат.).3
Быть может, другие воспоют (это) с бо́льшим блеском (итал.).