Глава I
о том, что произошло между священником, цирюльником и Дон Кихотом во время его болезни
Во второй части этой истории, излагающей третью поездку Дон Кихота, Сид Амет Бененхели рассказывает, что священник и цирюльник почти целый месяц не навещали нашего рыцаря, чтобы не возобновлять и не воскрешать в его памяти минувших событий; но зато они посещали его племянницу и экономку, прося их окружать его заботами и выбирать для него пищу подкрепительную и полезную для сердца и мозга, откуда, если здраво рассудить, и происходило все его несчастье. Женщины уверяли, что они и делают это и будут делать со всей возможной старательностью и готовностью, потому что им кажется, что их господин от времени до времени ведет себя, как человек в здравом уме; эта новость весьма обрадовала наших приятелей, ибо они решили, что недаром привезли Дон Кихота заколдованным, в телеге, запряженной волами, как об этом было рассказано в последней главе первой части нашей великой и точной истории; и вот, сговорились они посетить его и лично убедиться в том, что ему стало лучше, — хотя такое улучшение казалось им почти невозможным, — условившись между собой не касаться ничего такого, что имело бы отношение к странствующему рыцарству, дабы не бередить его еще свежую рану.
Итак, пришли они к Дон Кихоту и застали его сидящим на постели в зеленом байковом камзоле, с красным толедским колпаком на голове, — и был он так худ и тощ, что можно было принять его за иссохшую мумию. Он встретил их очень приветливо, и, когда они справились о его здоровье, он рассказал им о себе и своем самочувствии весьма разумно и в самых изящных выражениях; наконец беседа зашла о делах государственных и о мерах правительства; одни злоупотребления наши друзья исправляли, другие — осуждали, одни обычаи переделывали, другие — упраздняли, причем каждый из троих собеседников чувствовал себя новым законодателем, современным Ликургом и новоиспеченным Солоном; и они обновили государство так основательно, что казалось, будто они бросили его в горн и вынули оттуда совсем не похожим на старое. По всем вопросам, которые обсуждались, Дон Кихот высказывался чрезвычайно умно, и испытывавшие его твердо уверились, что он в полном рассудке и совершенно здоров.
При этой беседе присутствовали племянница и экономка, без устали благодарившие Господа Бога за то, что господин их рассуждает так здраво; но священник, изменив свое первоначальное намеренье — не касаться вопроса о странствующем рыцарстве, решил окончательно убедиться, действительно ли Дон Кихот выздоровел, или это только кажется, и постепенно свел разговор к последним столичным новостям и, между прочим, сообщил, что по достоверным сведениям, турецкий султан выступил в поход с огромным флотом, но только эти замыслы его пока еще никому не известны, и неведомо, где разразится эта страшная гроза; и опять весь христианский мир в тревоге, как это случается почти каждый год, и его величество велел укрепить берега Неаполя, Сицилии и острова Мальты. На это Дон Кихот ответил:
— Укрепляя заблаговременно свои владения, его величество поступает как благоразумнейший воин, заботящийся о том, чтобы неприятель не застиг его врасплох; но если бы он спросил моего совета, я бы предложил ему принять некоторые меры, о которых в настоящее время его величеству и в голову не приходит подумать.
Как только священник услышал эти слова, он сказал про себя:
«Да хранит тебя Господь Бог, бедный Дон Кихот; кажется, ты снова низвергаешься с высокой вершины безумия в глубокую бездну простодушия».
А цирюльник, уже смекнувший, куда клонит священник, спросил Дон Кихота, какие именно меры он посоветовал бы королю; а что, если его совет окажется таким, что придется отнести его к разряду тех бессмысленных предложений, которые обычно делаются государям?
— Мой совет, сеньор брадобрей, — ответил Дон Кихот, — не бессмыслен, а даже очень осмыслен.
— Я не хотел сказать ничего плохого, — возразил цирюльник, — но только опыт показывает, что все или большая часть планов, предлагаемых его величеству, или неосуществимы, или нелепы, или же направлены во вред королю и королевству.
— Мой план, — ответил Дон Кихот, — не неосуществим и не нелеп, и ни одному выдумщику на свете не может прийти на ум план более легкий, правильный, удобоисполнимый и краткий.
— Нам не терпится узнать его, ваша милость, сеньор Дон Кихот, — сказал священник.
— Мне не, хотелось бы излагать его здесь и сейчас, иначе завтра же он дойдет до сведения королевских советников, и за мой труд другой получит и благодарность и награду.
— Что касается меня, — сказал цирюльник, — то клянусь перед Богом и перед вами, что не передам слов вашей милости ни королю, ни руху и ни единому живому человеку на земле: эту клятву я выучил из романса о священнике, который во вступлении к мессе указал королю на вора, укравшего у этого священнослужителя сто дублонов и мула-скорохода.
— Побасенок этих я не знаю, — сказал Дон Кихот, — но думаю, что клятва эта верная, так как сеньор цирюльник — человек честный.
— Даже если бы он и не был честным человеком, — промолвил священник, — я отвечаю и ручаюсь за него, что он будет молчать, как немой, а не то придется ему заплатить так называемые «расходы и судебные издержки».
— А за вашу милость, сеньор священник, кто ручается? — спросил Дон Кихот.
— Мой сан, — ответил священник, — повелевающий мне хранить тайны.
— Чёрт побери! — воскликнул тогда Дон Кихот, — да пусть только его величество объявит через глашатаев, чтобы все странствующие рыцари, скитающиеся по Испании, в назначенный день собрались в столицу, и, хотя бы собралось их не более полудюжины, возможно, что среди них окажется такой, что он один сокрушит все турецкие полчища. Слушайте меня внимательно, сеньоры, и следите за моею мыслью. Неужели вы никогда не слыхали, что один странствующий рыцарь может перерезать войско в двести тысяч человек, как если бы у них было одно горло и все они были сделаны из помадки? Нет, скажите мне, разве множество романов не переполнено подобными чудесами? Да если бы теперь — пропади я на этом месте (другим я пропадать не желаю) — жил знаменитый дон Бельянис или другой кто из бесчисленного потомства Амадиса Галльского, — так вот, если бы кто-нибудь из них был жив и померился силами с турками, честное слово, я бы не пожелал быть на месте султана! Но Господь позаботится о своем народе и пошлет ему защитника, если и не столь могучего, как былые странствующие рыцари, то уж, во всяком случае, не уступающего им в храбрости. Бог меня понимает, — и больше я ничего не скажу.
— Ох, — вскричала в эту минуту племянница, — убейте меня, если господин мой не задумал опять сделаться странствующим рыцарем.
На это Дон Кихот ответил:
— Странствующим рыцарем я и умру, а турецкий султан пусть себе ходит и выходит со всей своей страшной силой; про себя же еще раз скажу: Бог меня понимает.
Тут вмешался цирюльник.
— Умоляю вас, сеньоры, разрешите мне рассказать вам небольшую историю, случившуюся в Севилье, — она будет сейчас как нельзя более кстати, и мне очень хочется ее рассказать.
Дон Кихот разрешил, священник и все остальные приготовились слушать, и цирюльник начал так:
«В госпитале для сумасшедших в Севилье находился один человек, которого посадили туда его родственники, так как он лишился рассудка. Он получил ученую степень по каноническому праву в Осуне; но, получи он ее в самой Саламанке, все равно, по мнению многих, не миновать бы ему сумасшествия. После нескольких лет заключения наш лиценциат решил, что он здоров и в полном рассудке, и, вообразивши это, написал архиепископу, умоляя его в настойчивых и вполне разумных выражениях извлечь его из бедственного положения, в котором он находится, ибо милосердие Божие возвратило ему потерянный рассудок; он прибавлял, что родственники заперли его в госпиталь с намереньем воспользоваться его долей наследства и желают, вопреки истине, чтобы его до самой смерти считали сумасшедшим. Архиепископ, убежденный его многочисленными посланиями, написанными здраво и рассудительно, послал капеллана узнать у управляющего госпиталем, правда ли то, что пишет лиценциат; капеллан должен был также побеседовать с сумасшедшим и, если обнаружится, что он в здравом уме, увезти его оттуда и отпустить на свободу. Капеллан исполнил поручение, и управляющий сообщил ему, что лиценциат все еще безумен; правда, часто говорит он, как человек вполне разумный, но всегда кончается тем, что он впадает в нелепости, которые у него так же велики и часты, как и разумные речи; впрочем, стоит только поговорить с ним, чтобы убедиться в этом на деле. Капеллан пожелал произвести опыт и, запершись с сумасшедшим, беседовал с ним больше часа, и за все это время безумец не сказал ничего вздорного или бессмысленного; напротив, он говорил так разумно, что капеллан был принужден признать его вполне здравомыслящим; между прочим, сумасшедший заявил, что управляющий его оговаривает, потому что не желает лишиться подарков, которыми его подкупают родственники, склоняющие его говорить, будто лиценциат все еще безумен, несмотря на бывающие у него минуты просветления; больной прибавил, что несчастьем своим он больше всего обязан своему богатству, из-за которого враги его пускаются на всяческие козни и не хотят поверить, что Господь Бог послал ему милость, превратив его снова из скота в человека. Одним словом, он изобразил управляющего человеком ненадежным, родственников своих — корыстными и бессердечными, а себя самого — вполне здоровым, вследствие чего капеллан решил отвезти его к архиепископу, дабы тот мог увидеть и обнаружить полную правду. Положившись на эти слова, капеллан попросил управляющего возвратить лиценциату платье, в котором тот впервые приехал; управляющий снова стал убеждать его подумать о том, что он делает; не могло быть никакого сомнения, что лиценциат все еще безумен. Но, несмотря на все советы и предостережения управляющего, капеллан все-таки пожелал увезти беднягу с собой; а так как приказание его исходило от архиепископа, то управляющий повиновался, и лиценциата одели в другую, приличную одежду; он же, увидев, что больничное платье с него сняли, а прежнее выдали обратно, попросил капеллана, в виде милости, разрешить ему попрощаться с товарищами-сумасшедшими. Капеллан ответил, что он желает его сопровождать, чтобы посмотреть, какие сумасшедшие сидят в этом доме. Они отправились, а вместе с ними и кое-кто из присутствовавших. Лиценциат подошел к клетке, в которой сидел буйный помешанный, находившийся в ту пору в спокойном и кротком состоянии, и сказал ему:
— Братец, не будет ли у вас ко мне какого-нибудь поручения? Я ухожу домой, ибо Господу Богу, по бесконечной его доброте и милосердию, было угодно возвратить мне разум, хотя я этого и не заслужил; я уже здоров и в полном рассудке, — ведь для всемогущества Божия нет ничего невозможного; надейтесь и верьте в Господа, он вернул меня в мое прежнее состояние, а со временем вернет и вас, если вы доверитесь ему всем сердцем; а я позабочусь о том, чтобы послать вам чего-нибудь вкусного поесть, и вы непременно поешьте, ибо должен вам сказать, как человек, испытавший это на собственном опыте, что, по моему мнению, все наши безумства происходят от того, что желудки у нас пусты, а головы наполнены воздухом. Итак, мужайтесь, мужайтесь, ибо, кто поддается несчастью, тот портит себе здоровье и ускоряет свой конец.
Эту речь лиценциата слышал сумасшедший, сидевший в другой клетке против буйнопомешанного, и, поднявшись со старой циновки, на которой он валялся совсем нагишом, он спросил громким голосом, кто это уходит домой здоровый и в полном рассудке. Лиценциат ответил:
— Это я, братец, ухожу; мне больше незачем здесь оставаться, а потому я возношу бесконечные благодарения небу, пославшему мне столь великую милость.
— Подумайте, лиценциат, что вы говорите; смотрите, как бы дьявол вас не обманул, — ответил сумасшедший, — незачем вам спешить, сидите спокойно дома, не то все равно вам придется сюда возвратиться.
— Я уверен, что я здоров, — возразил лиценциат, — и не вернусь больше сюда, чтобы снова ходить по мытарствам.
— Это вы-то здоровы? — воскликнул сумасшедший. — Ну, ладно, посмотрим; ступайте себе с Богом; но клянусь вам Юпитером, чье величие я представляю на земле, что за один этот грех, который ныне совершает Севилья, выпуская вас из госпиталя как здорового, я покараю ее так, что память об этом пребудет во веки веков, аминь. И тебе должно быть известно, жалкий лиценциатишка, что я это могу совершить, ибо, как мною уже сказано, я — Юпитер-Громовержец, держащий в руках огненные молнии, посылающие горе и гибель вселенной! Но я накажу это невежественное селение, и вот как: в течение целых трех лет, считая с Того дня и часа, в который я произношу эту угрозу, я не пошлю дождя ни на город, ни на его окрестности, ни на область. Как, ты свободен, ты здоров, ты в полном уме, а я сумасшедший, я болен, я взаперти? Да я скорее повешусь, чем пошлю хоть каплю дождя!
Все присутствовавшие внимательно слушали речи и крики сумасшедшего; а наш лиценциат, обратившись к капеллану и схватив его за руки, сказал:
— Не огорчайтесь, ваша милость, сеньор, и не придавайте значения речам этого сумасшедшего; ибо если он — Юпитер — не пошлет вам дождя, то я — как Нептун, как отец и бог вод, — я буду вам посылать столько дождя, сколько понадобится и когда мне это вздумается.
А капеллан на это ответил:
— И все-таки, сеньор Нептун, не следует раздражать сеньора Юпитера: оставайтесь-ка, вы, ваша милость, дома, а когда у нас будет досуг и удобный случай, мы еще вернемся за вашей милостью.
Управляющий и все присутствующие рассмеялись, и их смех чуть было не рассердил капеллана; потом лиценциата переодели, он остался в госпитале, и на этом история кончилась».
— Так это и есть та самая история, сеньор цирюльник, — спросил Дон Кихот, — которая подходила к случаю как нельзя более кстати и которую вы не могли нам не рассказать? Ах, сеньор брадобрей, сеньор брадобрей, поистине слеп тот человек, который даже сквозь сито ничего не видит! Неужели же ваша милость не знает, что сравнения одного ума с другим, одной доблести с другой, одной красоты с другой и одного знатного рода с другим всегда неприятны и никому не нравятся? Я, сеньор цирюльник, — не Нептун и не бог вод, но, не будучи умным, я, однако, и не выдаю себя за умника; я стараюсь лишь о том, чтобы объяснить людям, в каком они пребывают заблуждении, не желая возродить тех счастливейших времен, когда на земле подвизался орден странствующего рыцарства; наш испорченный век недостоин наслаждаться столь великим благом, каким наслаждались времена, когда странствующие рыцари вменяли себе в обязанность и брали на себя защиту королевства, охрану дев, помощь сирым и малым, наказание гордецов и награждение кротких. Большинство же современных рыцарей любят шуршать шелками, парчою и прочими богатыми тканями, а вовсе не бранной кольчугой; рыцари не спят больше на голой земле, вооруженные с головы до ног, не подвергаются жестокостям непогоды; и никто уже, подобно странствующим рыцарям, не пытается, как говорится, «стреножить сон», опершись на копье и не вынимая ноги из стремени. Никто теперь не поступит так, как делалось в старину: выйдет бывало такой рыцарь из лесу и, поднявшись на гору, спустится затем на дикий и пустынный берег моря, по большей части взволнованного и бурного, и там, завидев челнок без весел, паруса, мачты и снастей, с бесстрашной отвагой прыгнет в него, предавшись воле беспощадных волн глубокого моря, которые то подбрасывают его к небу, то низвергают в бездну, а рыцарь борется грудью с неодолимой бурей, и вот, нежданно-негаданно, оказывается он за три тысячи, а то и более миль от того места, откуда отправился, там выходит он на далекую и неведомую землю, и с ним случаются происшествия, достойные быть увековеченными не только на пергаменте, но и на бронзе. Между тем как в наше время леность торжествует над усердием, праздность над трудом, порок над добродетелью, наглость над доблестью и теория над военной практикой, которая блистала и процветала в золотой век и в век странствующих рыцарей. Если вы не согласны, то скажите мне: кто пристойнее и храбрее знаменитого Амадиса Галльского? Кто умнее Пальмерина Английского? Кто умереннее и послушнее Тиранта Белого? Кто галантнее Лисуарте Греческого? Кто получал и наносил больше ударов, чем дон Бельянис? Кто бесстрашнее Периона Галльского? Кто преодолел больше опасностей, чем Фелисмарте Гирканский? Кто искреннее Эспландиана? Кто отважнее дон Сиронхилио Фракийского? Кто смелее Родомонте? Кто мудрее короля Собрино? Кто дерзновенней Рейнальдо? Кто непобедимее Роланда? Кто любезней и изящней Ружеро, от которого, по словам Турпина в его Космографии, ведут свой род герцоги Феррарские? Все эти рыцари, сеньор священник, — а я бы мог назвать еще многих — были странствующими рыцарями, светом и славой рыцарства. Вот этих-то рыцарей или им подобных я и советовал пригласить, ибо они славно и без больших затрат послужили бы его величеству, а турецкому султану пришлось бы тогда вырвать себе бороду. В заключение же мне, по-видимому, придется остаться дома, поскольку сеньор капеллан меня с собой не берет; а если, как нам рассказал цирюльник, Юпитер не захочет послать нам дождя, так я сам буду его посылать, когда только мне вздумается. Говорю я это к тому, чтобы сеньор Бритвенный Таз знал, что я его понял.
— Честное слово, сеньор Дон Кихот, я совсем в другом смысле вам это рассказал, — ответил цирюльник, — видит Бог, что у меня было доброе намерение, а потому ваша милость напрасно сердится.
— Ну, напрасно или не напрасно, — сказал Дон Кихот, — это уж мое дело.
Тут заговорил священник:
— Хоть я до сих пор не произнес и двух слов, все же мне хотелось бы избавиться от одного сомнения, которое грызет и гложет мою совесть, а возникло оно по поводу того, что нам только что сказал сеньор Дон Кихот.
— Вам можно разрешить не только это, но и многое другое, сеньор священник, — сказал Дон Кихот. — Изложите нам ваше сомнение, ибо не хорошо, когда наша совесть чем-нибудь обременена.
— Тогда, с вашего разрешения, — ответил священник, я скажу: мое сомнение заключается в том, что я никоим образом не могу допустить, чтобы вся эта свора странствующих рыцарей, которых вы, ваша милость, сеньор Дон Кихот, только что перечислили, действительно и подлинно жила на свете, как люди из плоти и крови; напротив, я полагаю, что все это вымысел, сочинение и ложь, что все это — грезы, о которых люди рассказывают наяву, а вернее — в полусне.
— Вот заблуждение, — отвечал Дон Кихот, — в которое впадали многие, не верившие, будто такие рыцари существовали на свете, и я неоднократно старался при различных обстоятельствах и с разными людьми правдиво осветить эту почти всеобщую ошибку; иногда, укрепив ее на плечах истины, мне удавалось достичь своей цели, иногда — нет; а между тем истина эта самоочевидна, и я берусь утверждать, что видел собственными глазами Амадиса Галльского: это был человек высокого роста, с белым лицом и красивой, хотя и черной, бородой, с взглядом наполовину ласковым, наполовину суровым, скупой на слова, с трудом приходивший в гнев и быстро успокаивавшийся; и мне кажется, что точно так же, как я описал Амадиса, я мог бы изобразить и нарисовать странствующих рыцарей всех романов на свете; исходя из догадки, что они были такими, какими их описали, и основываясь на их характере и совершенных ими подвигах, всякий с помощью разумной философии может определить их черты, цвет лица и рост.
— Ну, а как вы думаете, ваша милость, сеньор мой Дон Кихот, какого роста должен был быть великан Морганте? — спросил цирюльник.
— Относительно великанов существуют различные мнения: одни признают, что великаны существовали, другие это отрицают; однако священное писание, каждая буква которого — чистейшая истина, говорит нам о том, что они существовали: ибо там рассказывается история филистимлянина Голиафа, который был ростом в семь с половиной локтей, то есть величины непомерной. А затем на острове Сицилия были найдены берцовые и плечевые кости такой величины, что по размерам их можно заключить, что они принадлежали великанам ростом в высокую башню: геометрия делает эту истину не подлежащей сомнению. И все же, несмотря на все это, я не берусь сказать определенно, какой величины был Морганте, хотя и полагаю, что он не должен был быть особенно высоким; мнение мое основывается на книге, подробно описывающей его деяния и отмечающей, что он много раз ночевал под кровлей, а раз он находил такие дома, где мог поместиться, то, значит, он не был непомерной величины.
— Вы правы, — сказал священник, которому было забавно слушать великие нелепости Дон Кихота. Поэтому он спросил нашего рыцаря, как он представляет себе наружность Рейнальдо Монтальбанского, дон Роланда и остальных пэров Франции, которые все были странствующими рыцарями.
— Я решаюсь утверждать, — ответил Дон Кихот, — что у Рейнальдо было широкое лицо, румяные щеки и бегающие глаза, немного навыкате; он был крайне обидчив и вспыльчив, водился с разбойниками и отпетыми людьми. Что же касается Роланда, Ротоланда, или Орландо, ибо в романах он называется всеми этими тремя именами, то я полагаю и утверждаю, что был он среднего роста, широк в плечах, немного кривоног, имел смуглое лицо, рыжую бороду, волосатое тело и грозный взгляд; он был скуп на слова, но очень благовоспитан и вежлив.
— Если Роланд был столь мало привлекателен, как ваша милость его описывает, — ответил священник, — то не удивительно, что сеньора Анджелика Прекрасная пренебрегла им и предпочла ему любезность, грацию и изящество юнобородого мавра, которому она отдалась, совершенно разумно вручив пальму первенства нежному Медоро, а не шершавому Роланду.
— Эта Анджелика, сеньор священник, — ответил Дон Кихот, — была девицей легкомысленной, непоседливой и довольно-таки привередливой: весь мир наполнила она молвой о своих сумасбродствах и славой своей красоты. Она отвергла тысячи вельмож, тысячи доблестных и умных людей и выбрала себе смазливого пажа, не имевшего никакого величания, кроме прозвища «Преданный», полученного им за верность своему другу. Великий певец ее красоты, знаменитый Ариосто, не осмелившись или не пожелав воспеть то, что приключилось с этой сеньорой после ее постыдного выбора (а приключились с ней дела, наверное, не очень почтенные), расстался с ней со словами:
О том, как ей достался трон Катая,
Искусней лира вам споет другая.
И, несомненно, слова эти были пророческими; недаром ведь поэтов обозначают словом vates, что значит прорицатели. А что все это оказалось чистой правдой, видно из того, что впоследствии один знаменитый андалусийский поэт оплакал и воспел ее слезы, а другой знаменитый и несравненный кастильский поэт воспел ее красоту.
— Скажите мне, сеньор Дон Кихот, — спросил в это время цирюльник, — неужели среди всех многочисленных поэтов, восхвалявших эту сеньору Анджелику, не нашлось ни одного, кто бы написал на нее сатиру?
— Не сомневаюсь, — ответил Дон Кихот, — что если бы Сакрипанте или Роланд были поэтами, то они бы здорово пробрали эту девицу, ибо поэтам, прогнанным и отвергнутым их дамами, все равно — вымышленными или невымышленными, словом, теми, кого они выбрали во властительницы своих помыслов, — поэтам, повторяю, свойственно и естественно отмщать сатирами и памфлетами, хотя такая месть, конечно, недостойна благородных душ; но до сих пор до моего сведения не дошло ни одного стихотворения, позорящего честь сеньоры Анджелики, которая так переполошила весь мир.
— Какое чудо! — сказал священник.
Но в эту минуту во дворе раздался громкий крик племянницы и экономки, которые еще раньше покинули наших приятелей; тут и все выбежали на шум.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.