Глава XXII
в которой рассказывается о великом приключении в пещере Монтесиноса, находящейся в самом сердце Ламанчи, и о том, как доблестный Дон Кихот Ламанчский счастливо завершил его
Молодые приняли Дон Кихота крайне радушно и ласково в благодарность за то, что он выступил на их защиту, и в равной мере восхваляли его ум и храбрость, считая его по доблести Сидом, а по красноречию Цицероном. Добрый Санчо ублажал себя три дня за счет молодых. Выяснилось, что притворное ранение было выдумано одним Басилио и что об этой проделке он не сговаривался с прекрасной Китерией, ибо надеялся, что все произойдет именно так, как оно и произошло; правда, он признался, что открыл свой замысел кое-кому из друзей для того, чтобы в надлежащее время они помогли его хитрости и поддержали обман.
— Нельзя и не следует называть обманом, — возразил Дон Кихот, — то, что делается ради похвальной цели. А брак двух влюбленных есть цель самая достойная, причем следует заметить, что злейшими противниками любви являются голод и постоянная нужда; ибо любовь есть веселье, радость и довольство, особенно же когда любовник обладает той, которую любит, и тогда его заклятыми и явными врагами являются нужда и бедность. Все это я говорю к тому, чтобы сеньор Басилио бросил заниматься искусствами, которые приносят ему славу, но не приносят денег, и постарался бы увеличить свой достаток всякого рода дозволенными и остроумными способами, а человек благоразумный и трудолюбивый всегда такие способы отыщет. Почтенный бедняк (если только бедняка можно называть почтенным), имея красавицу жену, обладает целым сокровищем; кто похитит ее у него, похитит и убьет его честь. Красивая и честная женщина, муж которой беден, достойна венчания лаврами и пальмовыми ветвями в ознаменование ее победы и триумфа. Красота сама по себе влечет сердца всех, кто ее видит и знает; к ней, как к сладкой приманке, слетаются царственные орлы и другие птицы высокого полета; но если с красотой соединяется нужда и бедность, тогда нападают на нее вороны, коршуны и прочие хищные птицы, и женщина, способная устоять среди всех этих испытаний, по справедливости может быть названа венцом своего супруга. Послушайте, Басилио, — прибавил Дон Кихот, — какой-то мудрец утверждал, что на свете существует только одна достойная женщина, и советовал каждому мужу верить, что эта единственная достойная женщина и есть его жена, а потому и жить себе спокойно. Я не женат, и до сего дня мысль о женитьбе не приходила мне в голову, но тем не менее я дерзнул бы дать совет, если бы кто-нибудь меня спросил, как можно отыскать себе достойную жену. Прежде всего я посоветовал бы ему более заботиться о доброй славе, чем о богатстве, ибо достойная женщина достигает доброй славы не только потому, что она такова в действительности, но также и потому, что она такой кажется; славе женщины гораздо более вредят вольности и необдуманное поведение на людях, чем все тайные недостатки. Если ты приведешь в дом достойную жену, тебе не трудно будет уберечь и даже улучшить ее добрые свойства; но, если ты женишься на дурной, не легко тебе будет ее исправить, ибо почти неисполнимо для человека из одной крайности перейти к другой. Я не говорю, что это невозможно, но считаю это дело крайне трудным.
Слушая все это, Санчо говорил про себя:
— Когда я что-нибудь обмозгую и говорю путные вещи, господин мой обычно уверяет, что я мог бы взять под мышку кафедру и разъезжать по свету, читая отличные проповеди; а я скажу, что, когда он начинает нанизывать поучения и давать советы, ему впору взять не то что одну кафедру, а по две кафедры на каждый палец и расхаживать по площадям, проповедуя направо и налево. Черт побери, чего он только не знает, этот странствующий рыцарь! Я-то про себя думал, что ему могут быть известны дела, касающиеся одного рыцарства; оказывается, ему до всего есть дело, и всюду он сует свой нос.
Санчо бормотал эти слова, а господин его услышал и спросил:
— Что ты бормочешь, Санчо?
— Ничего я не говорю и ничего не бормочу, — ответил Санчо, — а только твержу про себя, как было бы хорошо, если бы я прослушал речь вашей милости еще до женитьбы; может быть, я бы теперь говорил: «непривязанному бычку ловчей облизываться!»
— Да разве твоя Тереса так уж плоха, Санчо? — спросил Дон Кихот.
— Не очень плоха, — ответил Санчо, — но и не очень хороша; по крайней мере, мне бы хотелось, чтобы она была получше.
— Нехорошо ты делаешь, Санчо, — сказал Дон Кихот, — что дурно отзываешься о своей жене, ведь она мать твоих детей.
— Мы с ней в расчете, — ответил Санчо: — когда ей взбредет на ум, она тоже обо мне дурно отзывается, особенно же когда ревнует, — тогда сам сатана ей не брат.
Наши путешественники пробыли у молодых три дня, и их чествовали и угощали, как принцев. Дон Кихот попросил лиценциата, искусника по фехтовальной части, дать им проводника, который бы довел их до пещеры Монтесиноса, ибо ему очень хотелось побывать в ней и увериться собственными глазами, правду ли рассказывают по всей округе об ее чудесах. Лиценциат сказал, что он отправит с ними своего двоюродного брата, ученейшего малого и большого любителя рыцарских романов, который охотно доведет их до самого входа в пещеру, а также покажет им лагуны Руидеры, знаменитые не только по всей Ламанче, но и на всю Испанию; он прибавил, что Дон Кихоту будет приятно беседовать с этим юношей, ибо он сочиняет книги, достойные быть напечатанными и посвященными государям. Итак, появился двоюродный брат верхом на жеребой ослице, седло которой было покрыто пестрым ковриком или дерюжкой. Санчо оседлал Росинанта, снарядил Серого, набил свои дорожные сумки, к которым были присоединены тоже основательно набитые сумки двоюродного брата, и наши спутники, поручив себя воле Божьей и попрощавшись с хозяевами, тронулись в путь по направлению к знаменитой пещере Монтесиноса.
По дороге Дон Кихот спросил своего ученого спутника, какого рода и свойства его занятия, труды и упражнения. Тот ответил, что по занятиям своим он гуманист, а труды и упражнения его заключаются в том, что он пишет книги, дабы напечатать их к великой пользе и не меньшей утехе для государства; что одна из его книг называется О костюмах, и в ней описывается семьсот три костюма с их цветами, девизами и эмблемами, так что придворные кабальеро во время празднеств и состязаний могут выбирать себе любой по вкусу, вместо того чтобы выпрашивать у других или, как говорится, ломать себе голову над костюмами, отвечающими их желаниям и намерениям.
— У меня, — прибавил он, — найдутся подходящие костюмы и для Ревнивого, и для Отверженного, и для Забытого, и для Отсутствующего, и придутся они им прямо по мерке. Есть у меня и другая книга, которую я собираюсь озаглавить Метаморфозы, или Испанский Овидий, содержание ее особенное и редкостное: в ней, подражая Овидио на потешный лад, я рассказываю, что такое Хиральда Севильская, Ангел святой Магдалины, Каньо де Весингерра в Кордове, быки Гисандо, Сьерра-Морена, источники Леганитос и Лавапьес в Мадриде, а также и прочие его фонтаны: Пьохо, Каньо Дорадо и Приора; все это украшено аллегориями, метафорами и фигурами, так что чтение это одновременно увеселяет, изумляет и поучает. Есть у меня еще книга, названная мною Дополнением к Вергилию Полидору и повествующая об изобретении разных вещей; на эту книгу я потратил много труда и учености по той причине, что в ней я изъясняю и излагаю изящным словом все вопросы, на которых Вергилий Полидор не останавливался подробно. Например, позабыл сообщить нам, кто первый на свете получил насморк, кто первый прибег к втираниям, дабы излечиться от французской болезни; я же объясняю все это подробнейшим образом, ссылаясь более чем на двадцать пять авторов, из чего ваша милость может заключить, сколько мне пришлось поработать и как будет полезна людям моя книга.
Санчо, с большим вниманием слушавший рассказ грамотея, сказал ему:
— Скажите мне, сеньор, — и да пошлет вам Бог удачу в деле печатания ваших книг, — не можете ли вы мне сообщить (впрочем, конечно, можете, так как вы все знаете), кто первый почесал у себя в голове? Я лично полагаю, что это был наш праотец Адам.
— Наверное, он, — ответил студент, — ибо нет сомнения, что у Адама были голова и волосы; а раз это так и раз он был первым человеком на свете, то, должно быть, от времени до времени он почесывал у себя в голове.
— Я так и думал, — ответил Санчо, — а теперь скажите мне, кто был первым канатным плясуном на свете?
— Поистине, братец, — ответил грамотей, — я не решусь ответить вам немедленно, не изучив этого вопроса; когда я возвращусь к своим книгам, я займусь этим и при ближайшей встрече удовлетворю ваше любопытство, ибо я надеюсь, что эта наша встреча не последняя.
— Послушайте, сеньор, — возразил Санчо, — не стоит вам утруждать себя, потому что я уже сам нашел ответ на свой вопрос. Знайте же, что первым канатным плясуном на свете был Люцифер: когда его сбросили или вышвырнули с Неба, он кувыркался до тех пор, пока не добрался до самой преисподней.
— Ты прав, друг мой, — ответил грамотей.
А Дон Кихот сказал:
— Этот вопрос и ответ выдуманы не тобой, Санчо, ты их где-нибудь слышал.
— Замолчите, сеньор, — возразил Санчо, — даю вам слово, что если только я примусь спрашивать и отвечать, так я и до завтра не кончу. Уверяю вас, для того чтобы спрашивать о глупостях и отвечать всякий вздор, мне не к чему ходить за помощью к соседям.
— Санчо, ты сказал больше, чем сам понимаешь, — ответил Дон Кихот, — ибо много есть людей, которые трудятся над тем, чтобы познать и проверить разные вещи, а когда эти вещи познаны и проверены, то оказывается, что для нашего разума и памяти они и гроша не стоят.
В подобных приятных беседах провели они день, а на ночь остановились в небольшой деревеньке, и грамотей сказал Дон Кихоту, что от этого места до пещеры Монтесиноса не больше двух миль и что если решение его неизменно, то ему следует запастись веревками для того, чтобы потом, обвязавшись ими, спуститься в глубину. Дон Кихот ответил, что он готов спуститься в самую бездну, лишь бы только узнать, где она кончается. После этого они купили около ста сажен веревок и на следующий день, часа в два пополудни, подошли к пещере, вход в которую был широк и просторен, но весь зарос терновником, дикой смоквой, боярышником и кустарником, до того густыми и переплетенными между собой, что они совершенно закрыли и замуровали отверстие. Увидев пещеру, грамотей, Санчо и Дон Кихот спешились, а затем решено было крепко-накрепко обвязать нашего рыцаря веревкой. И, в то время как его вязали и прикручивали, Санчо сказал:
— Подумайте, ваша милость, сеньор, что вы делаете; смотрите, не хороните себя заживо и не уподобляйтесь бутыли, которую спускают в колодец для охлаждения. Не ваше это дело и не ваша работа, ваша милость, исследовать пещеру, которая, наверное, окажется похуже басурманского подземелья.
— Вяжи и молчи, — ответил Дон Кихот, — ибо подобное предприятие, друг Санчо, предназначено именно для меня.
Тогда проводник сказал:
— Умоляю вашу милость, сеньор Дон Кихот, вглядывайтесь хорошенько и смотрите во сто глаз на все, что вам встретится; быть может там найдется что-нибудь такое, о чем я смогу написать в моей книге о Превращениях.
— Знайте, что бубен — в руках хорошего музыканта, который с ним управится, — ответил Санчо Панса.
Когда кончились эти разговоры и когда Дон Кихот был хорошо привязан (его обвязали не поверх доспехов, а поверх камзола), он сказал:
— Мы поступили неблагоразумно, позабыв запастись колокольчиком: я бы привязал его на веревку около себя и звоном давал бы знать, что я все еще жив и продолжаю спускаться; но раз теперь это уже невозможно, то да поможет мне Бог, в руки которого я предаю себя.
Тут он опустился на колени и вполголоса прочитал молитву, прося Господа помочь ему и увенчать благополучным концом это, по всей видимости, опасное и необычайное приключение, а затем сказал громко:
— О госпожа моих деяний и побуждений, славнейшая и несравненная Дульсинея Тобосская! Если просьбы и мольбы твоего счастливого поклонника могут достигнуть твоего слуха, то заклинаю тебя своей неслыханной красотой, услышь меня: я прошу тебя об одном, — не откажи мне в своей благосклонности и защите в минуту, когда я столь в них нуждаюсь. Я собираюсь ринуться, опуститься и погрузиться в пропасть, открывающуюся здесь передо мной, единственно для того, чтобы всему миру стало известно, что при твоем ко мне благоволении нет такого невозможного дела, которого бы я не предпринял и не завершил.
С этими словами он приблизился к провалу и убедился, что для спуска в пещеру ему придется проложить себе дорогу к ее входу силой рук и булата, а потому выхватил меч и принялся рубить и срезать кустарник, разросшийся у самого отверстия; испугавшись шума и треска, из пещеры вылетели целые стаи ворон и галок; их было такое множество, и вылетали они с такой быстротой, что свалили Дон Кихота на землю; и, будь он столь же суеверным человеком, столь и добрым католиком, он, наверное, принял бы это за дурное предзнаменование и отказался бы от мысли забираться в такие места.
Наконец наш рыцарь поднялся и, увидев, что из пещеры не вылетает больше ни ворон, ни других ночных птиц, ни летучих мышей (которых тоже немало вылетело вместе с воронами), он схватил веревку, конец которой держали грамотей и Санчо, и начал опускаться на дно страшной пещеры; на пороге ее Санчо дал ему свое благословение, перекрестил его тысячу раз и сказал:
— Да ведет тебя Господь Бог, Скала Франции, и святая Троица Гаэты, о цвет, сливки и пенки всех странствующих рыцарей! Иди же, первый смельчак в мире, стальное сердце и бронзовая рука! Да ведет тебя Господь, повторяю я, и да выведет он тебя свободным, здравым и невредимым на свет Божий, который ты ныне покидаешь, добровольно погружаясь в эту мрачную бездну.
В таком же роде увещевал и напутствовал Дон Кихота грамотей. Дон Кихот начал спускаться, покрикивая, чтобы ему все больше и больше отдавали веревку, и те понемногу ее разматывали; когда ж голос его перестал доноситься из глубины пещеры, Санчо и грамотей заметили, что все сто сажен веревки уже кончились; тогда они решили тащить Дон Кихота обратно, раз им нечего было больше спускать. Все же они промедлили с полчаса, а когда этот срок прошел, принялись тянуть, что оказалось делом весьма легким, словно на веревке не было никакого груза; это навело их на мысль, что Дон Кихот остался в пещере, и Санчо, предположив это, стал горько плакать и с большой поспешностью подбирать веревку, чтобы убедиться в истине; однако, вытащив приблизительно восемьдесят сажен, они почувствовали тяжесть и крайне этому обрадовались. Но вот на конце веревки вполне явственно показался Дон Кихот, и Санчо громко закричал:
— Добро пожаловать, ваша милость, сеньор мой; а уж мы было думали, что вы там останетесь на развод.
Но Дон Кихот не отвечал ни слова, и когда они окончательно его извлекли, то заметили, что глаза его закрыты и что, по всем признакам, он спит. Его положили на землю, развязали, а он все не просыпался; тут принялись они его так вертеть и переворачивать, трясти и потряхивать, что он (правда, не очень скоро) пришел в себя, потянулся, будто просыпаясь от глубокого и крепкого сна, с ужасом поглядел по сторонам и сказал:
— Да простит вам Бог, друзья мои, за то, что вы лишили меня самой отрадной жизни и самого приятного зрелища, которые когда-либо выпадали на долю смертного. Поистине, только теперь я вполне понял, что все наслаждения жизни проходят, как тень и сон, и усыхают, как цвет полей. О несчастный Монтесинос! О тяжко раненный Дурандарте! О злосчастная Белерма! О слезообильная Гвадиана и вы, злополучные дочери Руидеры, чьи воды образовались из слез, пролитых вашими прекрасными очами!
Грамотей и Санчо с глубоким вниманием слушали слова Дон Кихота, которые, видимо, с великой мукой исторгались из его груди. Они попросили его объяснить им, что такое он говорит, и рассказать, что он видел в этом аду.
— Вы называете эту пещеру адом? — воскликнул Дон Кихот. — Не называйте ее так, она этого не заслуживает, как вы сами сейчас убедитесь.
Он попросил дать ему чего-нибудь поесть, так как был очень голоден. Они расстелили на зеленой траве холстинку грамотея, вытащили из сумок съестные припасы и, усевшись втроем, в добром мире и согласии зараз и пообедали и поужинали. Когда убрали холстинку, Дон Кихот Ламанчский заявил:
— Не вставайте из-за трапезы, друзья мои, и слушайте меня внимательно.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.