Глава XXI
где продолжается рассказ о свадьбе Камачо и о других интересных событиях
В то время как Дон Кихот и Санчо вели беседу, изложенную в предыдущей главе, вдруг послышались громкие возгласы и большой шум; а производили их крестьяне, приехавшие на кобылах; с криками помчались они во весь опор навстречу молодым, которые, в окружении бесчисленных инструментов и всяких веселых затей, приближались в сопровождении священника, родичей жениха и невесты и самых видных жителей окружных деревень — всех в праздничных одеждах. Когда Санчо увидел невесту, он воскликнул:
— Ей-Богу, одета она не как крестьянка, а как придворная щеголиха! Тьфу пропасть, если я правильно разглядел, то на ней ведь не патены, а дорогие кораллы, и не зеленое куэнкское сукно, а тончайший бархат! И, гляди-ка, белая оторочка сделана не из полотна, а, честное слово, из атласа! Дурак будет тот, кто подумает, что на руках у нее гагатовые перстни! Пусть я лопну на этом месте, если колечки эти не золотые, да еще какого золота! А заправлены в них жемчужины, белые, как простокваша, и каждая из них должна стоить дороже, чем оба мои глаза! Ах, ты, шлюшкина дочь, какие у нее волосы! Если только они не накладные, я в жизнь свою не видывал таких длинных и золотистых! И где тот олух, который оха́ет ее стан или осанку и не скажет, что это живая пальма, увешанная гроздьями фиников: до того похожи на финики висюльки, болтающиеся у нее в волосах и на шее. Клянусь спасением моей души, девица она видная: и на супружеской кровати, и через отмели Фландрии проберется.
Дон Кихот посмеялся мужицким похвалам Санчо Пансы; однако и ему показалось, что, за исключением госпожи своей Дульсинеи Тобосской, он никогда не видел женщины более прекрасной. Красавица Китерия была немного бледна, и, по-видимому, это объяснялось тем, что все невесты, готовя подвенечные уборы, обыкновенно плохо спят накануне свадьбы. Общество направилось к помосту, находившемуся поодаль на лужайке; он был украшен коврами и ветками, и на нем должно было состояться венчание, после которого гостям предстояло любоваться оттуда танцами и веселыми затеями; в то самое время, как они приближались к этому месту, за спиной их раздался громкий голос, воскликнувший:
— Подождите немного, опрометчивые и торопливые люди!
Все повернули головы в сторону, откуда доносились эти слова и возглас, и увидели человека, одетого в черный камзол с красными нашивками в виде языков пламени; на голове его (как вскоре разглядели) был венок из траурного кипариса, а в руках он держал длинный посох. Когда он подошел ближе, все узнали в нем красавца Басилио и замерли, не зная, к чему приведут выкрикнутые им слова, явно чуя, что его появление в подобную минуту предвещает какое-то несчастие. Наконец истомленный и запыхавшийся Басилио добежал, остановился прямо против молодых, воткнул в землю посох, острие которого было из стали, побледнел, устремил свои глаза на Китерию и заговорил дрожащим и глухим голосом:
— Ты хорошо знаешь, бесчувственная Китерия, что по законам святой веры, которую мы исповедуем, ты не можешь выйти замуж, пока я жив; и вместе с тем тебе небезызвестно, что в ожидании той минуты, когда время и мои труды увеличат мое благосостояние, я ни разу не возымел желания покуситься на уважение, которого заслуживала твоя честь; ты же, пренебрегши всеми своими обязательствами в отношении моей чистой любви, желаешь сделать другого господином того, что принадлежит мне, благо своим богатством он может купить не только роскошь, но и самое счастье; и вот, чтобы счастье его было полным (хотя я не думаю, чтобы он его заслуживал, — просто небо пожелало его даровать ему), я собственной рукой уничтожу помеху или препятствия, мешающие его благополучию: я устраню самого себя. Пусть живут, пусть здравствуют богач Камачо и бессердечная Китерия долгие и счастливые годы; и пусть умрет и скончает дни бедняга Басилио, которого бедность, подрезав крылья его удачи, довела до могилы!
С этими словами он схватил посох, воткнутый в землю, и когда одна половина его осталась в земле, все увидели, что в нем, как в ножнах, скрывалась короткая шпага; укрепив в земле один конец ее, соответствовавший рукоятке, Басилио с отважной легкостью и твердой решимостью бросился на другой; через мгновение окровавленное острие с половиной стального лезвия прошло насквозь через его спину, и несчастный, пронзенный собственным своим оружием, лежал на земле, обливаясь кровью.
Тотчас же на помощь к нему бросились его друзья, удрученные его бедствиями и горестной гибелью; а Дон Кихот, спрыгнув с Росинанта, подбежал помочь Басилио, поднял его на руки и убедился, что он едва дышит. Хотели было вытащить из его груди шпагу; но присутствовавший при этом священник заявил, что не следует извлекать шпаги, прежде чем умирающий исповедуется, ибо, как только вытащат шпагу, он сейчас же испустит дух. Однако Басилио, придя немного в себя, сказал горестным и слабым голосом:
— Если бы ты согласилась, жестокая Китерия, в эту последнюю роковую минуту удостоить меня руки, как супруга, я бы подумал, что мое безрассудство имеет оправдание, ибо благодаря ему я достиг бы блаженства быть твоим.
Услышав эти слова, священник сказал Басилио, что ему надлежит думать о спасении души, а не об угождении плоти, и что он должен горячо молить Бога простить ему его грехи и его отчаянный поступок. На это Басилио ответил, что он ни за что не приступит к исповеди, если Китерия предварительно не протянет ему руку в качестве его супруги, ибо только эта радость может укрепить в нем волю и поддержать силы для исповеди.
Дон Кихот, услышав слова раненого, заявил громким голосом, что просьба Басилио справедлива и разумна и что желание его вполне исполнимо, ибо честь сеньора Камачо нисколько не пострадает, если он женится на сеньоре Китерии как вдове доблестного Басилио, вместо того чтобы получить ее из рук ее отца. Ведь здесь требуется только сказать «да», и произнесение его не будет иметь никаких последствий, ибо брачным ложем жениху послужит могила.
Все это слышал Камачо, и все это повергло его в такое изумление и смущение, что он не знал, что ему сделать и что сказать; но уговоры друзей Басилио были столь настойчивы, они так просили его согласиться на то, чтобы Китерия в знак союза отдала руку умирающему, иначе же он погубит свою душу, расставшись с жизнью в отчаянье, что, наконец, Камачо был побежден или, верней, был вынужден заявить, что если Китерия согласна, то и он тоже не возражает: ведь от этого свершение его желаний будет отсрочено лишь на короткое мгновенье.
Тотчас же все побежали к Китерии и мольбами, слезами и убедительными доводами стали склонять ее отдать свою руку бедняку Басилио; но она, бесчувственная как мрамор и неподвижная как статуя, казалось, не умела, не могла и не хотела ответить ни слова; и, вероятно, она бы и не ответила, если бы священник не попросил ее решиться на то, что ей надлежало исполнить, ибо Басилио находился уже в объятиях смерти и мог не дождаться конца ее колебаний. Тогда прекрасная Китерия, не отвечая ни слова, с виду взволнованная, печальная и огорченная, приблизилась к Басилио, который, закатив глаза, дышал прерывисто и часто, шептал краями губ имя Китерии и по всем признакам готовился умереть как язычник, а не как христианин. Китерия подошла, опустилась на колени и знаками, без слов, попросила его дать ей руку. Басилио открыл глаза и, внимательно посмотрев на нее, сказал:
— О Китерия, какое сострадание выказываешь ты в эту минуту, когда оно является для меня ножом, пресекающим нить моей жизни, ибо у меня нет больше сил, чтобы насладиться блаженством, которое ты даришь мне, избирая меня супругом; сострадание твое не может прекратить мои мучения, ибо зловещая тень смерти поспешно заволакивает мне очи! Но об одном молю тебя, о роковая звезда моя: беря мою руку и предлагая мне свою, не делай этого из снисхождения, чтобы обмануть меня еще раз, а признай и объяви, что, не насилуя своей воли, ты протягиваешь и даешь мне свою руку как законному супругу; ибо не надлежит в эту смертную минуту прибегать к обману и притворяться перед тем, кто всегда относился к тебе с великой правдивостью.
Во время этой речи он несколько раз лишался чувств, и при каждом его обмороке присутствующим казалось, что вот-вот он испустит дух. Китерия с большой скромностью и стыдливостью вложила свою правую руку в руку Басилио и сказала ему:
— Никакая сила в мире не могла бы сломить мою волю; итак, вполне свободно я даю тебе руку как законная супруга и соединяю ее с твоей, если только ты даешь мне ее в ясном уме, не омраченном и не потревоженном тем бедствием, в которое ввергло тебя твое поспешное решение.
— Я даю тебе свою руку, — отвечал Басилио, — не омраченным и не смятенным, а в полном рассудке, который даровало мне небо, именно так я соединяюсь и обручаюсь с тобой как супруг.
— А я — как твоя супруга, — ответила Китерия, — независимо от того, проживешь ли ты долгие годы, или будешь отнесен из моих объятий в могилу.
— Для тяжело раненного, — промолвил тут Санчо Панса, — этот юноша слишком много говорит. Довольно ему объясняться в любви, пускай лучше позаботится о душе; сдается мне, что она у него совсем из тела не просится, а крепко-накрепко засела в языке.
В то время как Басилио и Китерия держали друг друга таким образом за руки, священник, растроганный, со слезами на глазах дал им свое благословение и стал молить Небо упокоить в раю душу новобрачного; но тот, приняв благословение, быстрым прыжком вскочил на ноги и с невиданной легкостью извлек из своей груди шпагу, сидевшую там, как в ножнах. Все зрители были изумлены, а некоторые, люди простодушные и совсем не пытливые, принялись громко кричать:
— Чудо! Чудо!
Но Басилио заявил:
— Не чудо, не чудо, а хитрость, хитрость.
Священник, пораженный и растерянный, подбежал к нему, обеими руками стал ощупывать рану и обнаружил, что шпага прошла не через грудь и ребра Басилио, а сквозь железную трубочку, ловко припрятанную и наполненную кровью, которая, как впоследствии выяснилось, была приготовлена особенным способом так, чтобы она не сворачивалась. В конце концов священник, Камачо и большинство гостей догадались, что их разыграли и одурачили. Невеста, казалось, не досадовала на эту шутку; напротив, узнав, что брак ее считается недействительным, так как был совершен с помощью обмана, она подтвердила, что еще раз дает на него свое согласие, из чего все заключили, что проделка эта была предпринята с ведома и согласия обоих влюбленных; и все это так разгневало Камачо и его поручителей, что они решили мстить с оружием в руках и, обнажив множество шпаг, набросились на Басилию, но в защиту его в одно мгновенье сверкнуло шпаг не меньше; впереди всех Дон Кихот, верхом, с копьем наперевес, хорошо прикрывшись щитом, прокладывал себе дорогу. А Санчо, которого никогда не веселили и не забавляли подобные побоища, спрятался за глиняным котлом, с которого он недавно снял столь вкусную пену, полагая, что место это священно и что никто не нарушит его неприкосновенности. Дон Кихот громким голосом воскликнул:
— Остановитесь, сеньоры, остановитесь; несправедливо мстить за обиды, которые наносит нам любовь; заметьте, что любовь и война одно и то же; и как на войне пользоваться хитростями и ловушками для победы над врагом является обычаем вполне дозволенным, так и в любовных битвах и состязаниях разрешается прибегать к уловкам и обманам, чтобы достичь желанной цели, если только подобные проделки не бесчестят и не позорят любимой женщины. Китерия принадлежала Басилио, а Басилио — Китерии по справедливому и благосклонному решению Небес. Камачо богат, он может купить себе все, что ему понравится, когда, где и как ему захочется. А у Басилио — одна только овечка, и никто на свете, как бы могущественен он ни был, не отнимет ее у него, ибо кого Бог соединил, человек не разлучает; а кто попытается это сделать, тот сперва испробует острие моего копья.
При этом он с такой силой и ловкостью стал размахивать копьем, что все, кто его не знал, были охвачены страхом; а в памяти Камачо так живо запечатлелось пренебрежение Китерии, что он тотчас же изгнал ее образ из своих мыслей, и потому увещания священника, человека разумного и благонамеренного, одержали верх, и Камачо со всеми своими сторонниками скоро успокоился и притих; а поэтому они вложили шпаги в ножны и гораздо больше осуждали податливость Китерии, чем хитрую уловку Басилио. Камачо рассуждал так: раз Китерия любила Басилио, будучи девушкой, то и по выходе замуж она продолжала бы его любить, так что ему следует гораздо больше благодарить Небо за то, что оно отняло от него, а не даровало ему эту девушку. Когда Камачо и его сторонники утешились и успокоились, наступил мир и среди дружины Басилио; богач Камачо, чтобы доказать, что он не сердится на шутку и не придает ей значения, объявил, что празднества будут продолжаться, как если бы он и на самом деле справлял свадьбу; но Басилио с супругой и друзьями не пожелали оставаться и отправились в деревню, где жил Басилио; ибо и бедняки, если они люди добродетельные и умные, находят себе друзей, которые сопровождают их, почитают и защищают совершенно так же, как и богачи, всегда окружающие себя льстецами и приверженцами. Они увели с собой и Дон Кихота, которого считали человеком отважным и доблестным. Только у Санчо омрачилась душа, когда он понял, что ему так и не дождаться роскошного пира и празднества Камачо, которые должны были продолжаться до самой ночи; обессиленный и унылый, плелся он за своим господином, ехавшим среди приятелей Басилио, и оставлял за собой «котлы египетские», заполонившие его душу, ибо пена, которая была им съедена и поглощена почти целиком, свидетельствовала о пышности и изобилии благ, которых он лишался; так и ехал он на своем Сером по следам Росинанта, удрученный и тревожный, хотя и не голодный.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.