Глава XX
в которой рассказывается о свадьбе богача Камачо и об участи бедняка Басилио
Лишь только белая Аврора позволила блистающему Фебу жаром своих горячих лучей высушить влажные жемчужины в ее золотых кудрях, Дон Кихот, отряхнув со своих членов негу сна, вскочил на ноги и позвал своего оруженосца Санчо, который продолжал еще храпеть; увидев это, Дон Кихот, прежде чем его будить, сказал:
— О ты, блаженнейший из всех живущих на лице земли, ибо ты спишь со спокойной душой, никому не завидуя и ни в ком не вызывая зависти, так как тебя не преследуют волшебники и не тревожат волшебства! Спи же, повторяю я и готов повторить сотню раз: ведь ревнивая мысль о твоей даме не заставляет тебя вечно бодрствовать, ведь тебя не будят забота об уплате долгов и мысли о том, будет ли завтра что́ поесть тебе и твоему маленькому бедственному семейству. Ни честолюбие тебя не беспокоит, ни праздная суета мира тебя не тревожит, ибо желания твои не переходят за пределы попечений о твоем осле; попечения же о своей собственной особе ты возложил на мои плечи: сама природа и обычай позаботились о равновесии, возложив это бремя на господ. Слуга спит, а господин бодрствует и размышляет, как ему прокормить его, улучшить его судьбу, вознаградить за службу. Если небо становится бронзовым и лишает землю необходимой для нее росы, то это тревожит и печалит не слугу, а господина, ибо ему надлежит позаботиться в бесплодный год о прокормлении того, кто служил ему в обильные и урожайные годы.
На эти речи Санчо ничего не отвечал, потому что спал, и он не очень бы скоро очнулся, если б Дон Кихот не толкнул его кончиком своего копья и не привел его в чувство. Наконец он проснулся и лениво спросонок огляделся по сторонам.
— Если я не ошибаюсь, — сказал он, — со стороны зеленого навеса доносится благоухание, но не жонкилий или тмина, а скорее всего жареного сала; клянусь всеми святыми, должно быть, это — щедрая и обильная свадьба, раз она начинается такими запахами.
— Замолчи, обжора, — сказал Дон Кихот, — вставай, сейчас мы отправимся на венчанье, чтобы посмотреть, что будет делать отвергнутый Басилио.
— Да пускай его делает, что хочет, — возразил Санчо, — был бы он богат, так и женился бы на Китерии. Скажите, пожалуйста, у самого ни гроша, а хочет жениться выше облаков! Ей-богу, сеньор, я так полагаю, что бедняки должны довольствоваться чем придется, а не искать груш на дне моря. Даю руку на отсечение, что Камачо мог бы этого Басилио засыпать реалами; а если так, то Китерия была бы дурой, если бы отвергла наряды и драгоценности, которыми ее, должно быть, одарил и еще может одарить Камачо, и предпочла бы Басилио за то, что тот умеет хорошо метать барру и драться на рапирах. Ведь за то, что ты ловко кинешь барру или нанесешь славный удар рапирой, тебе в таверне не поднесут и полкварты вина. Коли таланты и способности не приносят никакого барыша, пусть они достаются графу Дирлосу! Но ежели эти достоинства принадлежат тем, у кого денег много, вот это — настоящая красота! На крепком цементе можно построить хорошее здание, а лучший цемент и фундамент на свете — это деньги.
— Ради самого Бога, Санчо, — перебил его в эту минуту Дон Кихот, — кончай ты свою речь; я уверен, что если тебе позволить продолжать без помех все те проповеди, которые ты на каждом шагу начинаешь, то у тебя не останется времени ни на еду, ни на сон: все твое время ушло бы на болтовню.
— Если бы у вашей милости была хорошая память, — ответил Санчо, — то вы бы вспомнили все подробности соглашения, которое мы заключили перед нашим последним выездом из дому; один из пунктов его гласит, что мне дается право говорить все, что мне вздумается, если только это не идет в ущерб ближнему или достоинству вашей милости; а мне кажется, что до сих пор я этого пункта не нарушал.
— Я не помню этого пункта, Санчо, — сказал Дон Кихот, — но, если даже ты и прав, все же замолчи и следуй за мной; инструменты, которые мы слышали вчера вечером, уже снова начали весело оглашать долины, и, несомненно, свадьба будет отпразднована при утренней прохладе, а не в послеполуденный зной.
Санчо исполнил приказание своего господина и оседлал Росинанта и Серого; они двинулись в путь и медленным шагом въехали под сень листвы. Первое, что представилось взорам Санчо, был молодой бык, насаженный на вертел из цельного вяза, а под ним горела порядочная гора дров; горшки, стоявшие вокруг костра, не были сделаны по мерке обыкновенных горшков: скорей это были глиняные бочки, и в каждой из них помещались груды мяса; бараньи туши поглощались и втягивались этими сосудами так незаметно, точно дело шло о каких-нибудь голубях; ободранные зайцы и ощипанные куры в несметном количестве были развешаны на деревьях и ждали своего погребения в горшках; не перечесть было всевозможных сортов дичины и битой птицы, подвешенной на деревьях, чтобы ветерок все это освежал. Санчо насчитал более шестидесяти бурдюков, каждый больше чем в две арробы весом, и, как потом оказалось, все они были наполнены благородными винами; белейший хлеб был навален кучами, как обычно сваливают в гумне зерно; из сыров, как из кирпичей, была выстроена целая стена; два чана с маслом размерами побольше, чем чаны красильщиков, служили для жаренья лепешек; поджаренное тесто вытаскивали громадными лопатами и бросали в стоявший рядом чан с приготовленным медом. Поваров и поварих было более пятидесяти, и все они казались опрятными, усердными и довольными. В просторном брюхе быка было зашито двенадцать нежных маленьких поросят, чтобы делать мясо его более вкусным и нежным. В огромном ящике находились пряности всех сортов, и было видно, что покупались они не фунтами, а целыми арробами. Одним словом, свадебное угощение, хоть и деревенское, было так изобильно, что могло бы накормить целую армию.
Санчо Панса все это рассматривал, все это созерцал и всем этим соблазнялся. Прежде всего пленили и покорили его горшки, из которых он с величайшим удовольствием налил бы себе добрую миску; затем взволновали его чувства бурдюки; наконец — жареные пончики на сковородах, если только позволительно назвать сковородками такие огромные чаны; и вот, не будучи в силах стерпеть и поступить иначе, подошел он к одному из рачительных поваров и со всей вежливостью голодного человека попросил у него разрешения обмакнуть ломоть хлеба в один из горшков. На это повар ответил:
— Братец, благодаря богачу Камачо сегодня голод не имеет больше никакой власти. Подойдите и отыщите себе уполовник, а затем выловите парочку кур и кушайте их на здоровье.
— Нигде не вижу уполовника, — ответил Санчо.
— Погодите, — сказал повар. — Бог ты мой, должно быть, вы большой недотепа и ломака!
С этими словами он схватил кастрюлю и, погрузив ее в глиняную полубочку, вытащил оттуда трех кур и двух гусей; затем сказал Санчо:
— Кушайте, дружок, полакомьтесь этими пенками в ожидании, пока наступит время обеда.
— Да мне некуда их положить, — ответил Санчо.
— Так забирайте и кастрюлю и содержимое, — сказал повар. — Камачо так богат и счастлив, что ему ничего не жаль.
Пока Санчо занимался этими делами, внимание Дон Кихота было привлечено двенадцатью крестьянами, которые въезжали под лиственный свод верхом на прекраснейших кобылицах, украшенных богатой и роскошной дорожной сбруей и множеством бубенчиков на нагрудниках; всадники, одетые в парадное и праздничное платье, стройным отрядом прогарцевали несколько раз по поляне с радостными криками и возгласами: «Да здравствует Камачо и Китерия! У него столько же богатств, сколько у нее красоты, а она — самая красивая девушка на свете!»
Услышав это, Дон Кихот сказал про себя: «Сразу видно, что эти люди не видали моей Дульсинеи Тобосской; ибо, если бы они ее видели, они бы постеснялись так восхвалять эту Китерию».
Вскоре после этого под лиственный свод с разных сторон стали собираться участники многочисленных и разнообразных плясок, среди которых было около двадцати четырех ловких и лихих исполнителей танца мечей, все одетые в платье из тонкого белоснежного полотна с головными повязками из отличного шелка самых пестрых цветов. Один из крестьян, приехавших на кобылицах, спросил юношу, являвшегося вожаком танцоров, не поранился ли кто-нибудь из них.
— Слава Богу, до сих пор никто еще из нас не ранен, все целы и невредимы.
И тотчас же он, увлекая за собой остальных товарищей, стал кружиться с таким мастерством, что Дон Кихот, привычный к подобного рода зрелищам, должен был признать, что ничего лучшего ему никогда не случалось видеть. Столь же понравилась ему и пляска прелестнейших девушек, таких юных на вид, что каждой из них можно было дать от четырнадцати до восемнадцати лет; все они были одеты в платье из зеленого сукна; волосы у них были частью заплетены в косы, частью распущены и своим золотистым блеском ни в чем не уступали лучам солнца; головы девушек были украшены венками, сплетенными из жасминов, роз, амаранта и жимолости. Вожаками пляски являлись почтенный старец и престарелая матрона; но, несмотря на пожилой возраст, оба они были легки и гибки. Под звуки саморской волынки эти девушки плясали, как лучшие танцовщицы на свете, и притом на лицах их и в глазах было не менее скромности, чем в ногах — резвости.
Затем последовал другой искусный танец, из числа «говорящих». Его исполняли восемь нимф, составлявших две группы: одну из них возглавлял бог Купидон, другую — бог Корысти; Купидон был украшен крыльями, луком, колчаном и стрелами; бог Корысти был одет в богатую разноцветную одежду, сотканную из золота и шелка. У нимф, предводительствуемых Амуром, висели на плечах таблички из белого пергамента, на которых большими буквами были написаны их имена. Первая звалась Поэзией, вторая Скромностью, третья Знатностью и четвертая Доблестью. Нимфы, следовавшие за богом Корысти, тоже имели свои имена. Первая именовалась Щедростью, вторая Подарком, третья Сокровищем и четвертая Мирным Обладанием. А впереди них двигался деревянный замок, который тащили четыре дикаря, увитые листьями плюща и одетые в костюмы из пеньки, выкрашенной в зеленый цвет, — все это было сделано так правдоподобно, что Санчо чуть не перепугался. На фронтоне замка и на всех четырех его сторонах виднелись надписи: Замок Благонравия. Шествие сопровождали четыре искусных музыканта, игравшие на сопелках и барабанчиках. Танец был начат Купидоном, который после двух фигур устремил взоры на девицу, появившуюся за зубцами замка, и натянул лук, прицелившись прямо в нее; затем он обратился к ней со следующими стихами:
Я — владыка повсеместный, —
Будь то воздух, будь земля то,
Море, волнами богато,
Преисподней область тесной,
Где всем грешникам расплата.
Что такое страх, — не знаю,
Что хочу, то исполняю,
Даже если невозможно;
Для того же, что возможно,
Позволяю, запрещаю.
Окончив свой куплет, он пустил стрелу в верхушку замка и затем вернулся на свое место. Тотчас же выступил вперед бог Корысти и исполнил также две фигуры; когда тамбурины смолкли, он произнес:
Сам Амур, подручный мой,
Правит всеми он шагами,
Жизнь дает мне ствол земной,
Возвращенный небесами,
Знаменитый и большой.
Я, Корысть, сильней богинь,
Честным быть — надежду кинь.
Без меня жить — удивленье,
Предаюсь в распоряженье
На века веков. Аминь.
Затем бог Корысти удалился, и выступила Поэзия, которая, исполнив, подобно предыдущим свои две фигуры, устремила взоры на девицу, находившуюся в замке, и сказала:
С роем сладостных приветов
Поэзийное искусство,
Полно мыслей и обетов,
Шлет тебе, сеньора, чувства
Под вуалями сонетов.
А случится, — без страданья
Встретишь ты мои признанья,
Зависть в прочих явно чуя,
Жребий твой превознесу я
Выше лунного сиянья.
После этого Поэзия отошла, и со стороны бога Корысти выступила Щедрость, которая протанцевав свои фигуры, сказала:
Всякий Щедростью зовет
Дар такой, где не опасен
Расточительности плод,
Да и скупость, где нам ясен
В чувствах пыла недочет.
Чтоб тебе воздвигнуть храм,
Крайности себя отдам,
Хоть порок, но из законных
И приличных для влюбленных,
Что судимы по дарам.
Таким образом, танцовщицы отделялись от всего отряда по очереди и удалялись, исполнив фигуры пляски и прочитав стихи, из которых одни были изящны, другие потешны, но Дон Кихот, обладавший отличной памятью, запомнил только те из них, которые мы привели выше. Затем плясуньи смешались, стали сплетаться в цепи и расплетаться с необыкновенной грацией и блеском; когда Амур проходил перед замком, каждый раз он пускал в воздух стрелы, а бог Корысти разбивал об его стены копилки из золоченой глины. Наконец после довольно продолжительного танца бог Корысти вытащил и швырнул в замок кошель, сделанный из шкурки большого полосатого кота и, по-видимому, набитый деньгами; от этого удара стенки замка распались и рухнули, и девица осталась без всякого прикрытия и защиты. Бог Корысти приблизился к ней с плясуньями из своей свиты, набросил ей на шею большую золотую цепь и сделал вид, что намеревается захватить ее, поработить и увести в плен; но, как только Амур и его приближенные это увидели, они сделали вид, что бросаются ей на выручку; все эти движения сопровождались звуками барабанщиков, и исполнители плясали и представляли в такт музыке. Наконец дикари помирили противников; с большим проворством они подняли и установили стенки замка, девица снова заперлась в своей крепости, и на этом танец окончился, и все зрители остались им весьма довольны.
Дон Кихот спросил у одной из нимф, кто сочинил и поставил это представление. Она ответила, что автор его — священник из их села, большой мастер подобного рода выдумки.
— Бьюсь об заклад, — сказал Дон Кихот, — что этот бакалавр или священник более расположен к Камачо, чем к Басилио, и что он охотнее сочиняет сатиры, чем служит вечерню; но он очень удачно использовал для своего танца и таланты Басилио и богатство Камачо.
А Санчо Панса, присутствовавший при этом, сказал:
— Ставлю на расфуфыренного петуха! Я предпочитаю Камачо.
— Что́ же, — ответил Дон Кихот, — ты этим только доказываешь, что ты мужлан и льнешь к тем, что всегда орет: «Да здравствует победивший!»
— Не знаю, к кому это, по-вашему, я льну, — сказал Санчо, — знаю только, что с горшков Басилио я никогда не сниму такую важнецкую пену, как с горшков Камачо.
Тут он показал Дон Кихоту кастрюлю с гусями и курами и, вытащив из нее курицу, принялся уписывать ее с большой расторопностью и охотой, приговаривая:
— К черту все эти диковинные таланты Басилио: сколько ты имеешь в кармане, столько ты и стоишь, и столько стоишь, столько и имеешь. Моя бабушка говаривала, что все люди на свете делятся на два сорта — имущих и неимущих, и сама она стояла за имущих; а в настоящее время, сеньор мой Дон Кихот, выгоднее иметь пустую голову, чем пустой карман: покрытый золотом осел много приятнее, чем конь под вьючным седлом. Поэтому повторяю: я предпочитаю Камачо, с горшков которого можно снять обильную пену из гусей, кур, зайцев и кроликов, между тем как в горшках Басилио если что и найдешь, то только одни помои.
— Ты кончил свою речь, Санчо? — спросил Дон Кихот.
— Поневоле кончил, — ответил Санчо, — так как вижу, что она вашей милости не нравится, а если бы не эта помеха, так у меня бы на три дня запаса хватило.
— Дай-то, Господи, Санчо, — воскликнул Дон Кихот, — чтобы мне до моей смерти довелось увидеть тебя немым!
— Дела наши идут так плохо, — возразил Санчо, — что мне еще при жизни вашей милости, пожалуй, придется отойти в землю, а уж тогда я, должно быть, онемею и не выговорю ни словечка до самого конца света или, по крайней мере, до дня Страшного суда.
— Если бы даже это случилось, Санчо, — ответил Дон Кихот, — никогда твое молчание не уравновесит твоей прошлой, настоящей и будущей болтовни; но так как, согласно закону природы, следует предположить, что моя смерть наступит раньше, чем твоя, то я уж и не знаю, придется ли мне насладиться твоей немотой, хотя бы только в те минуты, когда ты пьешь или спишь, — больше я бы и просить не стал.
— Сказать по правде, сеньор, — ответил Санчо, — никому не следует полагаться на эту костлявую старуху, — я говорю о смерти: она всегда готова пожрать и ягненка и барана; а наш священник говаривал, что она одинаково посещает и высокие башни королей и убогие хижины бедняков. У этой сеньоры больше власти, чем деликатности, — вот уж кто ничуть не привередлив: все для нее годно, все она кушает и набивает свою сумку людьми самых различных возрастов и положений. Эта жница в полдень не захрапит: во все часы косит и срезает траву, и зеленую, и сухую, и, видимо, никогда не разжевывает, а просто глотает и жрет все, что подвернется под руку, ибо голод у нее собачий и ничем его нельзя насытить; и хоть нет у нее брюха, а все же можно подумать, что она страдает водянкой, ибо из всех нас, живущих на земле, она высасывает жизнь с такой же жадностью, с какой мы с вами выпили бы ковшик холодной воды.
— Стой, Санчо, — воскликнул тут Дон Кихот, — держись на высоте и не свались с откоса; ибо, поистине, все, что ты со своей деревенской простотой сказал о смерти, мог бы повторить самый лучший проповедник. Скажу тебе, Санчо: если бы к твоим природным качествам прибавить толику знаний, ты бы мог взять под мышку кафедру и разъезжать по свету с превосходными проповедями.
— Праведная жизнь — наилучшая проповедь, — ответил Санчо, — вот и вся моя тология.
— Да ее тебе и не надобно, — возразил Дон Кихот, — одного только я никак не могу взять в толк и разобрать: если основа мудрости есть страх Божий, то как ты можешь понимать трудные вещи, если любой ящерицы ты боишься гораздо больше, чем Господа Бога?
— Рассуждайте себе, ваша милость, о рыцарских делах и не беритесь судить о чужой храбрости и боязни. А по части страха Божия я берусь перещеголять первого встречного; и разрешите мне, ваша милость, справиться с этими пенками, а все прочее — одно праздное суесловие, за которое на том свете нас притянут к ответу.
Сказав это, он опять с такой лихостью бросился в атаку на кастрюлю, что и у Дон Кихота стало просыпаться мужество, и он, несомненно, помог бы Санчо в этом деле, не помешай ему то, о чем нам придется рассказать в следующей главе.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.