Глава XIX
в которой рассказывается о приключении с влюбленным пастухом и о других поистине забавных происшествиях
Не успел Дон Кихот далеко отъехать от деревни дона Диего, как ему повстречались два человека, не то духовные лица, не то студенты, и с ними два крестьянина; все четверо ехали верхом на животных ослиной породы. Один из студентов вез в покрышке из зеленой холстинки, заменявшей дорожный чехол, одежонку из белого сукна и две пары грубых шерстяных чулок; другой — лишь две новенькие учебные рапиры с надетыми на них пуговицами. Крестьяне же везли другие предметы, по которым можно было заключить и определить, что они были в большом поселке, накупили там всякого добра и теперь направлялись к себе в деревню; и студенты и крестьяне были поражены видом Дон Кихота (как бывали поражены все, встречавшиеся с ним в первый раз) и умирали от желания узнать, кто этот человек, столь мало похожий на обыкновенных смертных. Дон Кихот приветствовал их и, узнав, что едут они в ту же сторону, куда и он, предложил им себя в попутчики и попросил их придержать ослиц, обгонявших его коня. Предупреждая их любопытство, он в кратких словах объяснил, кто он такой и что по званию и роду занятий он — странствующий рыцарь, ищущий приключений во всех частях света. Он прибавил, что его имя — Дон Кихот Ламанчский, а прозвище — Рыцарь Львов. Для крестьян все это было так же понятно, как греческий язык или какая-нибудь тарабарщина, но студенты поняли Дон Кихота и сразу же смекнули, что он не в своем уме; тем не менее они глядели на него с удивлением и уважением, и один из них сказал:
— Если ваша милость, сеньор рыцарь, странствует без определенной цели, как это принято у искателей приключений, то поезжайте, ваша милость, с нами, и мы повезем вас на свадьбу, лучше и богаче которой не праздновалось доселе ни в Ламанче, ни на много миль в округе.
Дон Кихот заметил, что, вероятно, дело идет о свадьбе какого-нибудь князя, раз он так ее расхваливает.
— Нет, я говорю о свадьбе крестьянина с крестьянкой, — ответил студент: — жених — самый богатый человек в наших краях, а такой красавицы, как невеста, никто на свете не видывал. Для этой свадьбы делаются необычайные и неслыханные приготовления, ибо она будет отпразднована на лугу по соседству с деревней, где живет невеста, которую обычно называют прекрасной Китерией, а жених зовется богачом Камачо; ей восемнадцать лет, а ему двадцать два; это прекрасная пара, хотя, впрочем, любопытные люди, помнящие наизусть все родословные на свете, утверждают, что род прекрасной Китерии древнее рода Камачо; но это не беда, ибо деньги — вещь сильная, и ими можно замазать все трещины. И, действительно, Камачо щедр, и он вздумал покрыть весь луг беседкой из ветвей деревьев, так что лучи солнца лишь с большим трудом могут туда проникнуть и поиграть на зеленой травке, которая одевает там землю. Он приготовил также танцы со шпагами и мелкими бубенцами, так как в его деревне есть плясуны, которые великолепно умеют потрясать и звенеть бубенчиками; о танцорах, отбивающих дробь, я уж не говорю: ходят слухи, что у Камачо припасено их целое полчище; но все эти забавы, которые я вам перечислил, и многие другие, о которых я умолчал, — ничто по сравнению с тем зрелищем, которое как мне кажется, будет являть собой отчаянье Басилио, — вот что сделает эту свадьбу особенно достопамятной. Этот Басилио — пастух из той же деревни, что и Китерия, и ее сосед; одна стена отделяет его дом от дома родителей Китерии, и любовь воспользовалась этим случаем, чтобы воскресить в мире давно забытую страсть Пирама и Тисбы, дело в том, что с самых юных лет Басилио влюбился в Китерию, а она достойно и милостиво отвечала его любви; так что в деревне любовь этих детей, Басилио и Китерии, была притчей во языцех. Когда же они подросли, отец Китерии решил запретить Басилио бывать у них в доме и, чтобы оградить себя от постоянных тревог и подозрений, надумал выдать свою дочь за богача Камачо, не сочувствуя ее браку с Басилио, так как последний был куда богаче дарами природы, чем дарами Фортуны; ведь, если говорить правду без всякой зависти, Басилио — самый ловкий юноша во всей деревне: он отлично мечет барру, превосходно борется и играет в мяч, бегает, как олень, прыгает, как коза, чудесно сбивает кегли, поет, как жаворонок; гитара под его руками говорит человеческим голосом, а самое главное — он в совершенстве владеет шпагой.
— Одного этого качества уже довольно, — перебил тут Дон Кихот, — чтоб юноша был достоин жениться не только на прекрасной Китерии, но на самой королеве Джиневре, если бы она была еще жива, назло Ланселоту и всем, кто бы вздумал этому препятствовать.
— Попробуйте-ка сказать это моей жене, — вмешался тут Санчо Панса, который до сих пор слушал молча, — она ведь утверждает, что следует жениться — только на ровне, согласно пословице: «две овцы — пара». Мне бы очень хотелось, чтобы этот добрый Басилио, которого я уже успел полюбить, женился на сеньоре Китерии, и да пошлет Бог долгую и спокойную жизнь (он хотел сказать наоборот) тем, кто мешает любящим пожениться.
— Если бы все любящие всегда сочетались браком, — возразил Дон Кихот, — то родители лишились бы права и власти женить своих детей тогда, когда это им покажется подходящим; и если бы девушкам была дана воля выбирать себе мужей, то многие повыходили бы замуж за слуг своих родителей, а другие — за первого самоуверенного франта, который повстречался бы им на улице, хотя бы он был головорезом и распутником; ведь любовь и увлечение с легкостью ослепляют взоры разума, а в каждом серьезном деле необходимо видеть ясно; вступая в брак, мы всегда рискуем ошибиться; и нужна большая осмотрительность и особая милость Неба, чтобы сделать удачный выбор. Предположим, что кто-нибудь собирается предпринять большое путешествие: если он человек благоразумный, то, прежде чем пускаться в дорогу, он подыщет себе верных и приятных спутников; так почему бы и тем, кому суждено странствовать вместе до самых врат могилы, не поступать так же, тем более, что им придется делить и ложе, и стол, и все прочее, ибо жена делит все это с мужем. Законная жена не есть товар, который после покупки можно возвратить, переменить или отдать обратно; она — ваш неразлучный спутник, не покидающий вас до самой смерти; она — петля, которую вы накинули себе на шею и которая превратилась в гордиев узел; и уж вы не развяжете его, пока смерть не перережет его своей косой. Я бы многое еще мог сказать по этому поводу, но мне слишком не терпится узнать о том, что сеньор лиценциат сообщит нам еще об истории Басилио.
На это студент-бакалавр, или, как его назвал Дон Кихот, лиценциат, ответил следующее:
— Мне остается только сказать вам, что с тех самых пор, как Басилио узнал, что прекрасная Китерия выходит замуж за богача Камачо, он уже больше не смеется и не говорит разумно: бродит он задумчивый и печальный и разговаривает сам с собой; по всем ясным и несомненным признакам, он лишился ума; ест он мало и спит мало, причем ест одни плоды, а спит — если вообще спит — только в поле, на голой земле, как дикий зверь; по временам поглядывает он на небо, а иногда устремляет глаза в землю в таком оцепенении, что кажется он одетой статуей, платье которой развевается по ветру. Одним словом, все его поведение доказывает, что сердце его охвачено страстью, и мы все, знающие его, уверены, что, когда завтра прекрасная Китерия произнесет «да», он сочтет это своим смертным приговором.
— Бог ему поможет, — сказал Санчо. — Бог посылает рану, но он же ее и исцеляет; никто не знает того, что может случиться; до завтра еще много времени, а ведь довольно одного часа и даже одной минуты, чтобы обвалился дом; мне приходилось видеть, как в одно и то же мгновение шел дождь и светило солнце; бывает, что ложишься спать здоровым, а утром не можешь пошевельнуться. Скажите-ка мне, кто похвалится, что ему удалось вбить гвоздь в колесо Фортуны? Наверное, никто; между женским «да» и «нет» я бы не взялся продеть даже кончик булавки — он бы там не поместился. Вы мне только скажите, что Китерия от чистого сердца и по своей доброй воле любит Басилио, — и я отсыплю ему полный мешок всяческого счастья: я слышал, что любовь носит такие очки, сквозь которые медь кажется золотом, бедность — богатством, а капли гноя — жемчужинами.
— И к чему ты все это плетешь, Санчо, будь ты проклят? — сказал Дон Кихот. — Когда ты примешься нанизывать свои поговорки и прибаутки, нужно быть самим Иудой, чтобы дождаться, когда ты кончишь, черт тебя побери! Скажи мне, животное, что ты смыслишь в гвоздях, колесах и во всем прочем?
— О, раз вы меня не понимаете, — ответил Санчо, — то не удивительно, что мои изречения кажутся вам вздором. Но это не беда: я сам себя понимаю и знаю, что в моих словах никаких особенных глупостей не было, а только вы, ваша милость, сеньор мой, всегда кринтикуете мои слова и поступки.
— Не кринтикуете, а критикуете, — перебил Дон Кихот. — Эх ты, извратитель правильной речи, покарай тебя Бог!
— Вы, ваша милость, не придирайтесь ко мне, — ответил Санчо, — вы ведь знаете, что воспитывался я не в столице и учился не в Саламанке, — что же тут особенного, если я одну букву пропущу или прибавлю? И к чему вам, ей-Богу, заставлять сайягезца говорить по-толедски? Да и в Толедо далеко не все собаку съели по языковой-то части.
— Это верно, — сказал лиценциат, — тот, кто проводит время у Кожевен и на Сокодове́ре, не может говорить столь чисто, как человек, каждый день гуляющий по дворику Собора, а между тем все они толедцы. Чистый, правильный, изящный и ясный язык встречается у просвещенных столичных жителей, хотя бы они и родились в Махалаонде; я говорю просвещенных, ибо многие из них люди непросвещенные, а просвещенность, подкрепленная обычаем, есть грамматика всякого правильного языка. Я, сеньоры, с вашего позволения, учился каноническому праву в Саламанке и льщу себя надеждой, что выражаю свои мысли в ясных, простых и выразительных словах.
— Если бы вы налегали на правильную речь так же, как налегаете на рапиры, — перебил другой студент, — то в лиценциаты вы вышли бы первым и не остались бы в хвосте.
— Вы держитесь, бакалавр, — возразил лиценциат, — крайне ошибочного мнения, полагая, что ловкость в обращении со шпагой — дело праздное.
— Для меня это не мнение, а непоколебимая истина, — ответил Корчуэло, — и если вы желаете, чтобы я показал вам это на деле, это можно устроить сейчас же: у вас есть шпага, у меня крепость руки и сила; прибавьте к ним мою изрядную храбрость, и я без труда докажу вам мою правоту. Сойдите-ка на землю и покажите нам всю вашу науку: позиции ног, круги и углы, — а я надеюсь показать вам звезды в самый полдень; хотя искусство мое грубое и несложное, но я уповаю на него, как на Бога, и уверен, что не родился еще тот человек, который заставит меня повернуть спину, и что любого бойца на свете я сумею сшибить с ног.
— Ни слова не говорю; возможно, вам не придется поворачивать спину, — заметил фехтовальщик, — но вполне может случиться, что вам выроют могилу там, куда вы первый раз поставите ногу, я хочу сказать, что, не сходя с места, вы падете бездыханным в наказание за то, что презираете фехтованье.
— Сейчас увидим, — сказал Корчуэло.
И, быстро соскочив с осла, он, как бешеный, схватил одну из рапир, которые лиценциат вез на своем седле.
— Так делать не годится, — вмешался тут Дон Кихот, — ибо я хочу играть роль учителя фехтования и судьи в этом много раз уже ставившемся на разрешение, споре.
И, сойдя с Росинанта и схватив копье, он стал посреди дороги в ту самую минуту, как лиценциат с изящной непринужденностью двинулся навстречу Корчуэло, переставляя ноги по правилам искусства, а тот пошел на него и, как говорится, метал из глаз искры. Двое сопровождавших их крестьян продолжали сидеть верхом на ослицах как зрители этой смертельной трагедии. Корчуэло делал бесчисленные выпады, рубил, колол, разил наотмашь и сбоку, брал рапиру в обе руки; и удары его сыпались градом и могли бы изрешетить противника как печенку. Он нападал, как разъяренный лев, но повсюду пуговица рапиры лиценциата лезла ему в рот, как затычка, и охлаждала его пыл; ему приходилось прикладываться к ней, как к мощам, хотя и не с тем благоговением, с каким обычно к ним прикладываются. Наконец лиценциат пересчитал своей рапирой все пуговицы короткой рясы своего противника и разрезал ему полы на узкие полоски вроде щупальцев морского спрута; он дважды сбил с него шляпу и, в заключение, до того измучил его, что Корчуэло от досады, ярости и гнева схватил свою рапиру за рукоятку и с такой силой отшвырнул ее от себя, что один из присутствовавших крестьян, бывший писарем, отправившись за ней, впоследствии засвидетельствовал, что она отлетела почти на три четверти мили, и выданное им таким образом удостоверение подтверждает и доказывает — и в тот раз и ныне — истинность того, что искусство побеждает силу.
Корчуэло присел в изнеможении, а Санчо подошел к нему и сказал:
— Честное слово, сеньор бакалавр, если ваша милость желает моего совета, то вот что я вам скажу: впредь вызывайте ваших противников не на фехтованье, а на борьбу или на метанье барры; это вам и по возрасту и по силам; а что до этих, как их называют, ловкачей, то слышал я, что они продевают кончик шпаги в игольное ушко.
— Я доволен, — ответил Корчуэло, — что вы меня отрезвили и что я на опыте убедился, как далек я был от истины.
Тут он встал и обнял лиценциата, и они стали еще бо́льшими друзьями, чем были прежде; они не пожелали дожидаться писаря, отправившегося за рапирой, ибо им казалось, что это их слишком задержит, поэтому они решили продолжать путь, чтобы пораньше приехать в деревню, где жила прекрасная Китерия и откуда все они были родом.
Во время всего остального путешествия лиценциат рассказывал им о преимуществах искусства фехтования и приводил столько очевидных доводов, примеров и математических доказательств, что все его слушатели уразумели важность этой науки, а Корчуэло раскаялся в своем упрямстве.
Уже смерилось, но, когда они подъезжали к деревне, им показалось, что все небо над ней усеяно бесчисленными блестящими звездами. Одновременно услышали они неясные и мягкие звуки разных инструментов: сопелок, барабанов, гуслей, медных тарелок, бубенцов и бубнов; а когда подъехали ближе, то увидели большой лиственный свод из насаженных деревьев около въезда в село; все ветки были увешаны фонариками, и ветер их не задувал, ибо дыхание его было так тихо, что листья деревьев почти не шевелились. Музыкантам было поручено увеселять гостей, приглашенных на свадьбу, и они разбились на группы среди этой прелестной лужайки; одни из них танцевали, другие пели, третьи играли на перечисленных нами разнообразных инструментах. И подлинно, казалось, что на этом лужке резвилась сама Радость и прыгало Веселье. Множество людей было занято постройкой подмостков, чтобы на следующий день гостям было удобнее смотреть оттуда на представления и танцы, которые должны были состояться в этом месте, предназначенном для свадебного торжества богача Камачо и похорон Басилио. Как ни упрашивали его один крестьянин и бакалавр, Дон Кихот не пожелал въехать в село; по его мнению, у него было вполне достаточное оправдание: ведь у странствующих рыцарей было в обычае ночевать в полях и лесах, а не в селениях, хотя бы и под золоченой кровлей. С этими словами он отъехал немного от дороги, к большому неудовольствию Санчо, который все еще не мог забыть о том, как славно им жилось в замке, или доме дона Диего.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.