Глава XVIII
о том, что случилось с Дон Кихотом в замке, или в доме, Рыцаря Зеленого Плаща, и о других необычайных вещах
Дом дона Диего де Миранда, куда попал Дон Кихот, был совсем не высок и походил на самый обыкновенный усадебный дом; но все же над воротами, выходившими на улицу, из грубого камня был высечен герб; во дворе находился винный подвал, а в подворотне стояло множество бочек; так как местом изготовления их было Тобосо, то рыцарь наш снова вспомнил о своей очарованной и превращенной Дульсинее; и, не думая о том, что и где он говорит, он произнес со вздохом:
— Я сладкий клад нашел себе на горе;
Он в пору счастья радовал меня.
О тобосские бочки, вы привели мне на память сладкую виновницу моей великой горечи!
Студент-поэт, сын дона Диего, вышедший с матерью навстречу гостям, услышал эти слова; и мать и сын были изумлены странной фигурой Дон Кихота, который спрыгнул с Росинанта и, с большой учтивостью приблизившись к жене дона Диего, попросил позволения поцеловать ей руку; дон Диего сказал:
— Примите, сеньора, с вашей обычной приветливостью, Дон Кихота Ламанчского, стоящего сейчас перед вами; он — странствующий рыцарь, отважнейший и умнейший из всех рыцарей на свете.
Сеньора, которую звали донья Кристина, приветствовала гостя весьма ласково и учтиво, а Дон Кихот ответил ей в самых отменных и обходительных выражениях. Подобными же любезностями обменялся он со студентом, который, слыша его речи, счел его человеком неглупым и остроумным.
Здесь автор описывает весьма обстоятельно дом дона Диего, перечисляя нам все предметы, которые обычно можно найти в доме богатого деревенского дворянина; но переводчик этой истории решил обойти молчанием эти подробности, ибо они не относятся к главному предмету истории, вся сила которой состоит в ее правдивости, а не в холодных отступлениях.
Дон Кихота привели в комнату, где Санчо его разоружил, после чего рыцарь остался в шароварах и верблюжьем камзоле, покрытом грязными пятнами от доспехов; брыжжи у него были не накрахмалены и без прошивок, на студенческий лад; поверх желтых мягких сапог — провощенные башмаки; опоясался он своим добрым мечом, висевшим на перевязи из тюленьей кожи (говорят, что наш рыцарь долгие годы страдал болезнью почек); набросил на себя епанчу из хорошего серого сукна; но прежде всего он вымыл себе лицо и голову в пяти или шести котлах воды (относительно количества котлов существует некоторое разногласие), хотя даже последняя вода приобрела цвет сыворотки: все это благодаря чревоугодию Санчо и покупке им проклятого творога, который так выбелил его господина. И вот в таком наряде, с приятной и изящной непринужденностью, Дон Кихот вошел в другую комнату, где ждал его студент, чтобы занять его разговором, пока накроют на стол: ибо сеньора донья Кристина желала показать столь знатному посетителю, что она знает и понимает, как надо принимать гостей. А пока Дон Кихот разоружался, дон Лоренсо (так звали сына дона Диего) улучил минуту, чтобы спросить отца:
— Скажите, сеньор, кто этот кабальеро, которого ваша милость привела к нам в дом? Его имя, наружность и звание странствующего рыцаря крайне озадачили и меня и матушку.
— Не знаю, как тебе сказать, сын мой, — ответил дон Диего, — только я могу засвидетельствовать, что он на моих глазах вел себя как величайший безумец на свете, а рассуждал так разумно, что слова его отрицают и исключают его поступки; поговори с ним, пощупай пульс его знаний, а так как ты разумен, реши сам, умен он или безумен, хотя, если говорить правду, я считаю его скорее сумасшедшим, чем здравомыслящим.
После этого, как мы уже сказали, дон Лоренсо отправился занимать Дон Кихота, и во время их беседы Дон Кихот сказал дону Лоренсо, между прочим, следующее:
— Сеньор дон Диего де Миранда, батюшка вашей милости, сообщил мне о редком даровании и тонком уме вашей милости и, что самое важное, сказал мне, что вы — большой поэт.
— Поэт — это возможно, — ответил дон Лоренсо, — но большой — ни в коем случае; правда, я имеют некоторую склонность к поэзии и к чтению хороших поэтов; но всего этого недостаточно, чтобы назвать меня большим поэтом, как выразился мой батюшка.
— Мне нравится ваша скромность, — сказал Дон Кихот, — ибо все стихотворцы самоуверенны и считают, что они лучшие поэты на свете.
— Нет правил без исключений, — ответил дон Лоренсо, — и, несомненно, бывают хорошие поэты, не считающие себя таковыми.
— Таких мало, — возразил Дон Кихот. — Но скажите мне, ваша милость, над какими стихами вы сейчас работаете? Ибо сеньор ваш батюшка говорил мне, что вы ими очень заняты и озабочены. Если это какая-нибудь глосса, то в этом деле я кое-что смыслю, и мне было бы очень приятно выслушать ваши стихи; и если вы предназначаете их для литературного состязания, то постарайтесь, ваша милость, получить вторую премию, ибо первая всегда присуждается особам влиятельным и высокопоставленным, а вторая дается по чистой справедливости, так что третий в сущности является вторым, а первый, при таком счете, становится третьим, совсем так, как это происходит в наших университетах со степенью лиценциата; однако при всем том — большая честь получить первую премию.
«До сих пор, — подумал про себя дон Лоренсо, — я не могу признать его сумасшедшим, но пойдем дальше», и, обратившись к Дон Кихоту, он сказал:
— Мне кажется, что ваша милость посещала высшие школы. Какую науку вы изучали?
— Науку странствующего рыцарства, — ответил Дон Кихот, — которая будет не хуже поэзии и, пожалуй, даже чуточку лучше.
— Я не знаю такой науки, — сказал дон Лоренсо, — я ничего до сих пор о ней не слышал.
— Эта наука, — начал Дон Кихот, — включает в себя все или большую часть наук на свете по той причине, что человек, занимающийся ею, обязан быть юристом и знать законы распределяющего и возмещающего правосудия, дабы воздавать каждому то, что ему полагается и принадлежит; он должен быть богословом, чтобы уметь ясно и отчетливо объяснить исповедуемую им христианскую веру, если где-нибудь у него этого объяснения потребуют; он должен быть врачом и особенно знатоком трав, чтобы в безлюдных и пустынных местах распознавать травы, обладающие свойством лечить раны, ибо странствующий рыцарь не может каждую минуту разыскивать лекаря; он должен быть астрологом, чтобы узнавать по звездам, сколько уже прошло часов ночи, и определять, в какой стране и в какой части света он находится; он должен знать математику, ибо на каждом шагу она может ему понадобиться; не распространяясь о том, что он должен быть украшен всеми богословскими и кардинальными добродетелями, и, перейдя к мелочам, скажу, что он должен уметь плавать, как плавал, говорят, Николас, или Николао-рыба, он должен уметь подковать коня, починить седло и уздечку; далее, возвращаясь к высоким предметам, прибавлю, что он обязан хранить верность Богу и своей даме; он должен быть целомудрен в помыслах, благопристоен в словах, щедр в делах, храбр в подвигах, терпелив в трудах, сострадателен к нуждающимся и, наконец, бойцом за правду, хотя бы такая защита стоила ему жизни. Из всех этих великих и малых свойств и состоит качество странствующего рыцаря, а теперь посудите сами, ваша милость, сеньор дон Лоренсо, пустячная ли вещь та наука, которую изучает и осуществляет рыцарь, и можно ли сравнить ее с самыми обширными науками, преподаваемыми в гимназиях и школах.
— Если это так, — ответил дон Лоренсо, — то я утверждаю, что эта наука превосходит все остальные.
— Что значит: «если это так?» — воскликнул Дон Кихот.
— Я хочу сказать, — ответил дон Лоренсо, — что я сомневаюсь, чтобы теперь или когда-либо раньше существовали странствующие рыцари, украшенные столькими добродетелями.
— Я скажу вам то, что мне приходилось уже говорить много раз, — возразил Дон Кихот, — а именно: большинство людей на свете полагают, что в мире никогда не было странствующих рыцарей; мне кажется, что если Небо чудесным образом не откроет им, что странствующие рыцари воистину существовали и существуют, то тщетны будут все старания убедить их в этом, как я неоднократно замечал это на собственном опыте; поэтому я не намерен терять время, чтобы опровергать заблуждение, которое ваша милость разделяет со многими лицами; мне остается только молить Небо, чтобы оно просветило вас и показало вам, сколь выгодно и необходимо было людям странствующее рыцарство минувших времен и сколь полезно было бы оно и сейчас, если бы было в ходу; но теперь, в наказание за наши грехи, торжествуют лень, праздность, чревоугодие и изнеженность.
«Ну, теперь наш гость себя выдал, — подумал дон Лоренсо, — но это — благородное безумие, и я сам был бы жалким тупицей, если бы думал иначе».
Тут беседа их кончилась, так как их позвали обедать. Дон Диего спросил сына, что он выяснил относительно душевного состояния их гостя. На это юноша ответил:
— Все лекари и грамотеи на свете не сбросят его с конька его безумия; это — сумасшествие, перемежающееся с проблесками здравого смысла.
Все сели за стол, и обед был именно таков, каким во время путешествия описал его дон Диего: обильный и вкусный; особенно же понравилось Дон Кихоту, что во всем доме царила удивительная тишина, как в картезианском монастыре. Когда же было убрано со стола, все вымыли руки и возблагодарили Бога, а Дон Кихот стал настойчиво просить дона Лоренсо прочесть стихи, предназначенные для литературного состязания. И тот ответил:
— Я не хочу походить на тех поэтов, которые отказываются читать стихи, когда их упрашивают, и извергают стихи потоками, когда их никто не просит; поэтому я прочту вам свою глоссу, за которую я не надеюсь получить премию, ибо я написал ее только для того, чтобы поупражняться в этом роде искусства.
— Один мой приятель, человек неглупый, — сказал Дон Кихот, — полагает, что не стоит утруждать себя сочинением глосс; и это потому, прибавляет он, что глосса никогда не сможет сравниться с заданным текстом и что в большинстве случаев глосса не отвечает замыслу и плану первоначальных стихов; к тому же правила для глосс слишком строгие: они не допускают вопросов, слов: он сказал, я скажу, образования существительных от глаголов, изменения смысла; все эти ограничения и путы связывают сочинителей глосс, как вашей милости это должно быть известно.
— Признаюсь вам, сеньор Дон Кихот, — ответил дон Лоренсо, — я все время хочу поймать вашу милость на каком-нибудь мелком промахе и никак не могу, ибо вы, как угорь, ускользаете из рук.
— Не понимаю, — сказал Дон Кихот, — о чем ваша милость говорит или хочет сказать, употребляя слово «ускользаете».
— Я вам потом объясню, — ответил дон Лоренсо, — а теперь послушайте, ваша милость, заданные стихи и мою глоссу на них. Вот они.
Если б «было» стало «есть»,
Не меняясь никогда,
Иль свершилось навсегда
То, что смерть должна принесть.
Глосса
Как исчезнет все, что было,
Так исчезли те дары,
Что судьба и мне судила
И не щедро с той поры,
Не скупясь — не возвратила.
О судьба, веков не счесть,
Как я жажду счастья весть!
Дай мне снова быть беспечным!
Я бы жил блаженством вечным,
Если б «было» стало «есть».
Нет превыше ликованья,
Ни триумфа, ни награды,
Ни венца, ни обладанья,
Как вернуться к дням отрады,
К горьким снам воспоминанья.
Если я вернусь туда,
Умягчится без труда
Все мое терзанье злое,
Лишь бы вновь пришло былое,
Не меняясь никогда.
Сколько б сердце ни просило,
Но воззвать из небытья
К новой жизни то, что было, —
На земле еще ничья
Не отваживалась сила.
Мчатся легкие года,
Исчезая без следа,
И безумен, кто б молился,
Чтобы час остановился
Иль свершился навсегда.
Жизнь в тревоге год за годом
То надеждой, то сомненьем —
Горше сна под вечным сводом,
И объятому томленьем
Лучше смерть избрать исходом.
Легче мне, чем муку несть,
Гибель вольную обресть,
И давно я стал бы прахом,
Но сжимает душу страхом
То, что смерть должна принесть.
Когда дон Лоренсо кончил читать свою глоссу, Дон Кихот встал и, схватив его за правую руку, громко сказал или, вернее, воскликнул:
— Да будет благословенно всемогущее Небо, о благородный юноша! Вы — лучший поэт в мире и достойны быть увенчанными лаврами — не на Кипре или в Гаэте, как сказал один поэт, — да простит его Господь, — а в Афинской академии, если бы она еще существовала, и в Парижской, Болонской или Саламанкской академиях, ныне существующих! Если судьи лишат вас первой премии, то да будет угодно Небу, чтобы Феб пронзил их своими стрелами и чтобы музы никогда не переступили порога их жилищ. Сделайте милость, прочтите какие-нибудь пятистопные стихи, так как мне хочется в полной мере оценить ваш удивительный талант.
Странное дело, но говорят, что дону Лоренсо были приятны похвалы Дон Кихота, хотя он и считал его сумасшедшим. О могущество лести, как далеко ты простираешься и как обширны пределы твоей сладостной власти! Дон Лоренсо подтвердил эту истину, так как удовлетворил просьбу и желание Дон Кихота, прочитав следующий сонет на тему сказания или повести о Пираме и Тисбе.
Сонет
Краса-девица стену пробивает,
Любовью поразивши грудь Пирама:
Полюбоваться этой брешью прямо
Амур крылатый с Кипра поспешает.
Молчание туда лишь проникает,
Не услыхать ни шепота, ни гама;
Но для души то — путь: любовь упрямо
Труднейшие дела нам облегчает.
Но мер не знают зовы возбужденья, —
И дева неразумная стремится
На радость к смерти... Чем же не сказанье?
Им вместе суждено (о, совпаденье!)
Погибнуть, скрытым быть и сохраниться, —
Меч, общий гроб, и то ж воспоминанье.
— Благодарение Богу! — воскликнул Дон Кихот, — выслушав сонет дона Лоренсо. — Среди множества ныне существующих конченых поэтов я увидел, наконец, одного законченного, — я говорю о вас, ваша милость, сеньор мой, ибо мастерство этого сонета — лучшее тому доказательство.
Четыре дня роскошествовал Дон Кихот в доме дона Диего, а на пятый попросил разрешения уехать и поблагодарил за ласку и прекрасный прием, который был ему здесь оказан; но, прибавил он, странствующим рыцарям не полагается предаваться слишком долгое время бездействию и роскоши, а потому он намерен вернуться к своим обязанностям и снова пуститься на поиски приключений; по его сведениям, край этот кишит приключениями, и он займется ими, пока не наступит день турнира в Сарагосе, куда лежит прямой его путь; но прежде он собирается проникнуть в пещеру Монтесиноса, о которой местные жители рассказывали столько чудес, а также изучить и исследовать подлинные истоки и место зарождения семи озер, называемых обычно Руидера. Дон Диего с сыном одобрили его благородный замысел и просили взять из их дома и имущества все, что ему понравится; они от всего сердца предлагали ему свои услуги, так как это им вменяли в обязанность и его личные достоинства и его почетное рыцарское служение.
Наконец наступил день отъезда, радостный для Дон Кихота, но печальный и горький для Санчо Пансы, который отлично себя чувствовал в богатом доме дона Диего и не очень-то хотел вернуться к голодной жизни в лесах и пустынях и к скудным припасам своей тощей сумки. Но все же он туго набил ее самою необходимою снедью, а Дон Кихот на прощанье сказал дону Лоренсо:
— Не помню, говорил ли я уже об этом вашей милости, но если говорил, то повторю еще раз: если ваша милость пожелает сократить дорогу и труды при восхождении на недостижимую вершину храма Славы, вам необходимо сделать следующее: оставить в стороне тесную стезю поэзии и вступить на теснейший путь странствующего рыцарства, на котором вы в мгновенье ока можете сделаться императором.
Этими словами Дон Кихот окончательно расписался в своем безумии, но то, что он прибавил, было еще почище:
— Одному Богу известно, — сказал он, — как бы мне хотелось увезти с собой сеньора дона Лоренсо и показать ему, что значит щадить покорных, а также громить и угнетать мятежных, иначе говоря, научить его добродетелям, связанным с моим рыцарским служением; но раз этого не допускает его ранняя юность и не позволяют его похвальные занятия, я удовлетворюсь только одним замечанием: ваша милость может прославиться как поэт, если будет руководствоваться не собственным, а чужим мнением; ибо каждому отцу и матери собственное чадо никогда не кажется безобразным, а когда дело касается созданий вашего духа, то мы весьма охотно впадаем в подобные заблуждения.
Отец с сыном снова подивились тому, как странно в речах Дон Кихота чередуются рассудительность и вздорность и с каким упорством и настойчивостью стремится он во что бы то ни стало на поиски своих злополучных приключений, считая их единственной целью всех желаний. Они снова обменялись заверениями и любезностями, и с милостивого разрешения властительницы замка друзья наши отбыли: Дон Кихот верхом на Росинанте, а Санчо на Сером.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.