Глава XVII
в которой обнаруживается, до какого последнего и крайнего предела могло дойти и дошло неслыханное мужество Дон Кихота в благополучно законченном им приключении со львами
В истории нашей рассказывается, что в ту минуту, когда Дон Кихот громким голосом велел Санчо принести ему шлем, оруженосец покупал у пастухов творог и, подгоняемый крайней поспешностью своего господина, не знал, что ему с этим творогом делать и куда положить; бросать его не хотел, так как деньги за него уже были заплачены, и потому он решил спрятать его в шлем своего господина; приняв эти меры предосторожности, он подъехал к Дон Кихоту, чтобы узнать, что́ ему нужно; а тот сказал ему:
— Друг мой, дай мне шлем; или я ничего не смыслю в приключениях, или то, что виднеется там вдали, несомненно, сулит нам хорошую встречу, поэтому мне понадобится, да и сейчас уже надобно, мое оружие.
Дворянин в зеленом плаще, услышав эти слова, начал всматриваться во все стороны, но ничего не мог обнаружить, кроме повозки, украшенной двумя-тремя маленькими флажками и двигавшейся им навстречу; по этому признаку он сразу же догадался, что в повозке, должно быть, везут казну его величества, и сообщил об этом Дон Кихоту; но тот ему не поверил, продолжая думать и воображать, что с ним могут случаться только одни приключения, и так ответил дворянину:
— Кто приготовился к бою, тот его наполовину выиграл; от своих приготовлений я ничего не потеряю, ибо я знаю по опыту, что у меня есть враги видимые и невидимые, но мне неизвестно, когда, где, в какое время и в каком виде они на меня нападут.
И, обратившись к Санчо, он потребовал у него шлем; а тот не успел вынуть из него творог и был принужден отдать шлем вместе с его содержимым. Дон Кихот взял его и, не заметив, что там было внутри, с большой поспешностью насадил его себе на голову; и так как творог сплюснулся и отжался, то сыворотка потекла по лицу и бороде Дон Кихота, которого это так ужаснуло, что он сказал Санчо:
— Что это, Санчо? У меня, кажется, размягчился череп или растаял мозг, или же я вспотел с головы до ног. Если я вспотел, то уж, честное слово, не от страха, хоть я и не сомневаюсь, что предстоящее мне приключение будет ужасным. Если можешь, дай мне чем-нибудь обтереть лицо, ибо этот обильный пот слепит мне глаза.
Санчо промолчал, подал ему платок и возблагодарил Бога за то, что господин его не догадался, в чем было дело. Дон Кихот вытер лицо и снял шлем, чтобы посмотреть, что там такое холодит ему голову; и, увидев внутри шлема белую кашицу, он поднес ее к носу и, понюхав, сказал:
— Клянусь жизнью моей сеньоры Дульсинеи Тобосской, ты, предатель, бродяга, косолапый оруженосец, подложил мне в шлем творог.
На это Санчо ответил с притворной невозмутимостью:
— Если это творог, дайте его мне, ваша милость, — я его съем. Впрочем, пускай лучше ест его дьявол, — ведь это он его, должно быть, подсунул. Чтобы я осмелился замарать шлем вашей милости? Нашли тоже смельчака! Ей-Богу, сеньор, если только я правильно понимаю, у меня тоже, должно быть, есть свои волшебники, и они преследуют меня, ибо я — ваше творение и плоть от вашей плоти; наверное, они подкинули сюда эту дрянь для того, чтобы вывести вас из терпения, распалить гневом и заставить по обыкновению пересчитать мне ребра; но на этот раз они останутся с носом, ибо я полагаюсь на здравый смысл моего господина и уверен, что он поймет, что нет у меня ни творога, ни молока, ни другого чего-нибудь в этом роде; а если бы у меня оно и было, то я скорее отправил бы его себе в живот, чем вам в шлем.
— Все может быть, — ответил Дон Кихот.
На все это смотрел идальго и всему этому дивился, особенно, когда Дон Кихот, отерев голову, лицо, бороду и шлем, снова надел свой головной убор и, укрепившись в стременах, осмотрел меч, схватил копье и сказал:
— А теперь будь, что будет; я готов сейчас же схватиться с самим сатаной во плоти.
В это время подъехала повозка с флажками; на мулах ехал погонщик, на передке сидел какой-то человек, — никого другого не было. Дон Кихот стал перед повозкой и сказал:
— Куда же вы едете, братцы? Что это за повозка, что вы в ней везете и что это за флаги?
На это погонщик ответил:
— Повозка — моя собственная; а везем мы на ней клетку со свирепыми львами, которых оранский губернатор посылает в столицу в подарок его величеству; флаги эти — господина нашего короля, и означают они, что везем мы королевское имущество.
— А большие эти львы? — спросил Дон Кихот.
— Такие большие, — ответил человек, сидевший на передке повозки, — что крупнее их и даже таких, как эти, еще никогда не присылали из Африки в Европу. Я приставлен ухаживать за львами и много их уже перевез, но таких еще ни разу не бывало; тут у нас лев и львица; лев сидит в передней клетке, львица в задней, и сейчас они оба очень голодны, так как сегодня еще ничего не ели; поэтому пропустите нас, ваша милость, мы торопимся доехать до какого-нибудь места, где можно будет их покормить.
На эти слова Дон Кихот ответил, слегка улыбнувшись:
— Итак, значит, львята? На меня — львята, да еще в такую минуту? Клянусь Богом, сеньоры, пославшие их сюда, сейчас увидят, такой ли я человек, чтобы убояться львов. Слезьте с повозки, добрый человек, и раз вы ухаживаете за ними, так откройте же клетки, выпустите зверей на волю, и я среди этого поля покажу им, кто такой Дон Кихот Ламанчский, и пускай себе злятся и бесятся волшебники, пославшие на меня этих львов.
«Те-те-те! — сказал про себя идальго. — Наш добрый рыцарь наконец-то себя выдал; от творога у него, несомненно, размягчился череп и прокисли мозги».
В это время к нему подошел Санчо и сказал:
— Ради самого Бога, сеньор, сделайте, ваша милость, так, чтобы мой господин Дон Кихот не связывался с этими львами; ведь если он с ними свяжется, так они всех нас растерзают в клочки.
— Неужели ваш господин такой безумец, — ответил идальго, — неужели вы думаете и боитесь, что он свяжется с этими свирепыми зверями?
— Он не безумен, он дерзновенен, — ответил Санчо.
— Я постараюсь умерить его задор, — сказал идальго.
Затем он подошел к Дон Кихоту, который торопил надсмотрщика открыть клетки, и сказал ему:
— Сеньор рыцарь, странствующие рыцари должны пускаться на приключения, которые внушают им надежду на благополучное их завершение, а не на такие, которые не сулят им малейшей надежды на успех, ибо отвага, граничащая с безрассудством, заключает в себе больше безумия, чем мужества. Тем более, что этим львам и во сне не снилось на вас нападать; они подарены его величеству, и неприлично их задерживать и препятствовать их перевозке.
— Ступайте-ка, ваша милость, сеньор идальго, потолкуйте с вашей прирученной куропаткой и забиякой-хорьком и не мешайте другим делать свое дело. Мне надлежит здесь исполнить свой долг, и я не знаю, кому посланы эти сеньоры львы: мне или не мне.
И, обратившись к надсмотрщику за львами, он сказал:
— Черт побери, дон бездельник, если вы немедленно не отворите клеток, то я вот этим копьем пришпилю вас к повозке.
Возница, увидев решительность, с которой говорило это вооруженное пугало, сказал ему:
— Мой сеньор, я исполняю волю вашей милости, но помилосердствуйте и позвольте мне сперва распрячь мулов и укрыться вместе с ними в безопасное место, прежде чем львы окажутся на свободе, ибо, если звери растерзают моих животных, они накажут меня на всю жизнь: ведь эта повозка и мулы — все мое достояние.
— О маловерный! — воскликнул Дон Кихот. — Ну, слезай на землю, распрягай и поступай, как знаешь, но ты скоро увидишь, что трудился понапрасну и вполне мог бы обойтись без этих предосторожностей.
Возница спешился и быстро распряг мулов, а надсмотрщик закричал громким голосом:
— Призываю в свидетели всех здесь присутствующих, что я против воли и по принуждению отворяю клетки и выпускаю львов, и заявляю этому сеньору, что все зло и убытки, которые причинят эти звери, он оплатит из своего кармана, включая мое жалованье и другие доходы. Но, прежде чем я отопру, спрячьтесь подальше, ваши милости, сеньоры; что же касается меня, то я уверен, что звери не сделают мне никакого зла.
Снова идальго стал уговаривать Дон Кихота не совершать подобного безумия и не испытывать милосердия Божьего, идя на столь нелепое дело. Но Дон Кихот на это ответил, что он знает, что́ делает. Идальго просил его подумать хорошенько, ибо он наверное ошибается.
— Если вам, сеньор, — возразил Дон Кихот, — не угодно быть зрителем этой, по вашему мнению, трагедии, то пришпорьте вашу серую кобылу и спрячьтесь в безопасном месте.
Услышав эти слова, Санчо со слезами на глазах стал просить своего господина воздержаться от предприятия, по сравнению с которым и приключение с ветряными мельницами, страшное приключение на сукновальне, и вообще все деяния, совершенные им в течение всей его жизни, не больше, как пирожки да печатные пряники.
— Заметьте себе, сеньор, — говорил Санчо, — что тут нет ни волшебства, ни чего-либо в этом роде; я сквозь щелку клетки успел увидеть коготь самого настоящего льва и заключаю, что лев, у которого такие когти, должен быть вышиной с гору.
— От страха, — ответил Дон Кихот, — он тебе мог показаться величиной с полмира. Удались, Санчо, и оставь меня, и если я погибну, то не забудь о нашем старинном уговоре: отправляйся к Дульсинее, а про остальное говорить нечего.
К этому он прибавил еще другие слова, так что присутствующие, наконец, потеряли надежду отговорить его от столь несуразного замысла. Дворянин в зеленом плаще охотно оказал бы сопротивление Дон Кихоту, но он видел, что противник его лучше вооружен, да и считал неразумным связываться с сумасшедшим, — а что Дон Кихот сумасшедший, в этом он уже окончательно убедился; поэтому тот снова принялся торопить надсмотрщика и повторять свои угрозы; идальго пришпорил свою кобылу, Санчо — своего осла, возница — мулов, и все вместе постарались отъехать как можно дальше от повозки, пока львы еще не выпущены на свободу. Санчо оплакивал гибель своего господина и был уверен, что на этот раз ему не уцелеть в когтях львов; он поносил свою судьбу и проклинал тот час, когда ему пришло в голову вернуться на службу к Дон Кихоту; однако слезы и причитания не мешали ему понукать Серого и гнать его подальше от повозки.
Когда надсмотрщик убедился, что беглецы отъехали на значительное расстояние, он снова принялся заклинать и умолять Дон Кихота о том же, о чем заклинал и умолял его раньше, но тот ответил, что советует ему оставить заклинания и мольбы, ибо они ни к чему не приведут, и поторопиться отпереть клетки. Пока надсмотрщик возился, отпирая клетку, Дон Кихот обдумывал, как ему лучше сражаться — пешим или на коне, и наконец решил, что пешим — лучше, ибо он опасался, как бы вид львов не устрашил Росинанта; поэтому, соскочив с лошади, он отбросил копье, схватил щит, обнажил меч и медленным шагом, с изумительной отвагой и душевной твердостью направился прямо к повозке, от всего сердца поручив себя сначала Богу, а затем своей госпоже Дульсинее. И следует вам знать, что автор сей подлинной истории, дойдя до этого места, восклицает и говорит: «О недосягаемый для похвал! О могучий и храбрый Дон Кихот Ламанчский! Зерцало, в которое могут глядеться все храбрецы в мире, второй и невиданный дон Мануэль де Леон, сия слава и честь испанского рыцарства! Где найду я слова, чтоб описать это ужасное дело? Какими речами заставлю поверить ему грядущие поколения? Найдутся ли чрезмерные и не приличествующие тебе похвалы, будь они гиперболичнее всяких гипербол? Вот ты — пеший, одинокий, бесстрашный, великодушный, вооружившись одним лишь мечом, да и то не высшего качества (не с Собачкой на клинке), прикрывшись щитом, да и то не из самой ясной и сверкающей стали, — стоишь, поджидая львов, свирепее которых никогда еще не производили африканские леса. Да послужат тебе хвалой, доблестный ламанчец, твои собственные деяния, мне же остается только остановиться на этом месте, ибо у меня не хватает слов прославить тебя».
Здесь кончается приводимое нами восклицание автора, и он, соединяя прерванную было нить повествования, продолжает следующим образом. Когда надсмотрщик увидел, что Дон Кихот стоит уже в боевой позиции и что ему придется выпустить на волю самца, во избежание немилости гневного и отважного рыцаря, он распахнул настежь дверцы первой клетки, в которой, как мы уже говорили, сидел лев; он был необычайно велик и с виду грозен и ужасен. Первым его движением было повернуться в клетке, в которой он был заключен, выпустить когти и потянуться всем телом; затем он открыл пасть, медленно зевнул, высунул язык длиной почти в две пяди и облизал себе глаза и всю морду; сделав это, он выставил голову из клетки и огляделся на все стороны глазами, сверкавшими, как угли; его вид и движения могли ужаснуть само бесстрашие, и тем не менее Дон Кихот внимательно всматривался в него и желал, чтобы лев поскорее выпрыгнул из повозки и вступил с ним в рукопашный бой, ибо рыцарь наш был уверен, что изрубит его в мелкие куски.
Вот до какой крайности дошло его невиданное безумие. Однако благородный лев был более вежлив, чем дерзок; он не обратил внимания на ребяческий задор Дон Кихота, поглядел, как было уже указано, на все стороны, повернулся и показал нашему рыцарю свои задние части, затем спокойно и невозмутимо снова растянулся в клетке; Дон Кихот, увидев это, приказал надсмотрщику дать льву несколько палочных ударов, чтобы разозлить его и выгнать из клетки.
— Этого я не сделаю, — ответил надсмотрщик, — ведь если я его разозлю, так он прежде всего растерзает меня самого. Довольно с вашей милости, сеньор рыцарь, и того, что было; ведь в смысле храбрости ничего лучшего не придумаешь, а потому не следует испытывать судьбу дважды. Дверцы клетки открыты, лев может выйти, если ему захочется, но раз он до сих пор не вышел, то уж, конечно, и до вечера не выйдет. Вы, ваша милость, доказали храбрость вашего сердца; все, чего можно требовать от смелого воина, это, по моему разумению, — вызвать врага на бой и ожидать его в поле; если враг не явится, он покрыл себя позором, а тот, кто его ждал, получает победный венец.
— Да, это правда — ответил Дон Кихот, — заприте дверцы, друг мой, и выдайте мне свидетельство, составленное в самой лучшей форме, обо всем том, что вы только что видели, а именно, как вы отперли дверцы, как я ждал выхода льва, а он не вышел, как я все ожидал, а он по-прежнему не выходил и наконец разлегся в клетке. Я исполнил свой долг; прочь всякие волшебства, и да поможет Господь разуму, правде и истинному рыцарству! Итак, повторяю, запри клетку, а я тем временем подзову знаками тех, кто бежал и скрылся, и пусть они из твоих уст узнают про этот подвиг.
Так надсмотрщик и сделал, а Дон Кихот поднял на острие копья платок, которым он вытирал себе лицо после творожного дождя, и стал призывать беглецов, а те все еще улепетывали, оборачиваясь назад каждую минуту, причем впереди всех скакал идальго; но Санчо, заметив, что Дон Кихот делает знаки белым платком, сказал:
— Убейте меня, если мой господин не победил этих свирепых зверей; ведь это он нас зовет.
Те приостановились и убедились, что знаки делал им сам Дон Кихот; тогда страх их несколько уменьшился, и они медленно стали возвращаться, пока наконец не услышали вполне явственно, что Дон Кихот их зовет. Наконец они подъехали к повозке, и тут Дон Кихот сказал вознице:
— Братец, вы можете снова запрячь ваших мулов и продолжать путь; а ты, Санчо, выдай ему два золотых эскудо, для него и для надсмотрщика, в награду за то, что они задержались здесь по моей вине.
— Я дам их очень охотно, — ответил Санчо, — но что же сталось со львами? Живы они или убиты?
Тогда надсмотрщик подробно и неторопливо рассказал об исходе сражения, преувеличивая, по мере сил и уменья, доблесть Дон Кихота; при одном его виде лев будто бы струсил и не захотел или не посмел выйти наружу, хотя клетка долгое время оставалась открытой; тогда рыцарь велел его раздразнить, но надсмотрщик ответил, что нельзя испытывать Бога, дразня льва и заставляя его насильно выйти из клетки, и что тогда рыцарь неохотно и против своей воли позволил запереть дверцы клетки.
— Ну, что ты скажешь, Санчо? — спросил Дон Кихот. — Какое колдовство может устоять против истинной доблести? Волшебники могут лишить меня удачи, но отнять у меня мужество и отвагу им не под силу.
Санчо отдал два эскудо, возница впряг мулов, надсмотрщик поцеловал руки Дон Кихота, благодаря за оказанную ему милость, и пообещал рассказать об этом подвиге самому королю, как только прибудет в столицу.
— А если его величество случайно спросит, кто совершил этот подвиг, то скажите ему: Рыцарь Львов, ибо отныне я желаю, чтобы название Рыцарь Печального Образа, которое я доселе носил, было изменено, переделано, переправлено и превращено в это новое прозвище; в данном случае я следую древнему обычаю странствующих рыцарей, которые меняли имена, когда им этого хотелось или когда это было кстати.
Повозка поехала по своей дороге, а Дон Кихот, Санчо и дворянин в зеленом плаще продолжали свой путь. За все это время дон Диего де Миранда не проронил ни слова, а только внимательно наблюдал и отмечал слова и поступки Дон Кихота, и казалось ему, что перед ним здравомыслящий безумец или сумасшедший, смахивающий на здравомыслящего. До его сведения не дошла еще первая часть истории Дон Кихота, а если бы он успел ее прочитать, то ни слова, ни поступки Дон Кихота не вызвали бы в нем такого удивления, ибо тогда он бы понял, какого рода было безумие нашего рыцаря; но всего этого он не знал и потому принимал его то за здравомыслящего, то за сумасшедшего, ибо речи Дон Кихота были складны, изящны и толковы, а поступки — нелепы, безрассудны и несерьезны; идальго говорил про себя: «Возможно ли большее безумие, чем надеть себе на голову шлем, полный творога, и подумать, будто волшебники размягчили тебе мозги? И возможно ли худшее безрассудство и глупость, чем насильно лезть в драку со львами?»
Дон Кихот прервал его размышления и беседу с самим собой, сказав следующее:
— Несомненно, сеньор дон Диего де Миранда, ваша милость считает меня человеком сумасбродным и безумным? Да и не удивительно, что вы так думаете, ибо все мои дела как будто свидетельствуют об этом. Но тем не менее я хотел бы, чтобы ваша милость поверила, что я вовсе не такой безумец и не такой помешанный, как могу вам показаться. Приятно смотреть на статного рыцаря, когда он на глазах самого короля посреди широкой арены ловко поражает копьем могучего быка; приятно смотреть на рыцаря, облеченного в блестящие доспехи, когда он на веселом турнире выезжает на поле в присутствии дам; приятно смотреть на всех тех рыцарей, которые военными потехами и другими подобными упражнениями развлекают, увеселяют и, если можно так выразиться, прославляют своих князей; но куда приятнее смотреть на странствующего рыцаря, который по пустыням, чащобам и перепутьям, по лесам и горам странствует в поисках опасных приключений, в надежде завершить их счастливо и благополучно только для того, чтобы снискать славную и прочную известность; повторяю, приятнее смотреть на странствующего рыцаря, помогающего где-нибудь в пустынном краю бедной вдове, чем на придворного кабальеро, ухаживающего в городе за какой-нибудь благородной девицей. У каждого рыцаря — свои особые обязанности: пусть придворные рыцари служат дамам, украшают дворы королей пышностью своего наряда, поддерживают бедных рыцарей роскошными яствами своего стола, устраивают турниры, поощряют состязания, проявляют щедрость, величие и великолепие, а больше всего христианские добродетели, — и тогда они исполнят свои священные обязанности; а странствующие рыцари пусть рыщут по всем уголкам мира, попадают в непроходимые дебри, пытаются совершить невозможное, переносят в разгар лета в пустынных краях жгучие лучи солнца, а зимой — жестокую ярость ветров и морозов; пусть не устрашают их львы, не пугают чудовища, не тревожат андриаки, ибо главным и подлинным их делом является — разыскивать первых, нападать на вторых и побеждать всех прочих. И раз на долю мою выпало вступить в ряды странствующих рыцарей, я не могу не предпринимать дел, кои, по моему мнению, входят в число моих обязанностей; что же касается того, что я сегодня напал на львов, то, нападая на них, я исполнил свой прямой долг, хотя я и понимал, что это — безрассудная дерзость; ибо я хорошо знаю, что храбрость есть добродетель, находящаяся посредине между двумя порочными крайностями: трусостью и безрассудством; но будет гораздо меньшим злом, если храбрый человек уклонится и дойдет до грани безрассудства, чем если уклонение это поведет его вниз, в сторону трусости; как расточителю легче, чем скупому, сделаться щедрым, так и безрассудному легче превратиться в истинного храбреца, чем трусу достигнуть истинной храбрости; что же касается искания приключений, то поверьте мне, ваша милость, сеньор дон Диего, если уж проигрывать, то лучше с лишними картами на руках, чем из-за их недостатка; ибо в ушах слушателей слова: «Этот рыцарь безрассуден и забияка» — звучат лучше, чем слова: «Этот рыцарь робок и труслив».
— Скажу вам, сеньор Дон Кихот, — ответил ему дон Диего, — что все сказанное и совершенное вашей милостью взвешено на весах самого разума, и я уверен, что если бы правила и законы странствующего рыцарства были утрачены, то их можно было бы найти в вашем сердце, где они хранятся, как в своем естественном вместилище и архиве; а теперь поторопимся, ибо час уже поздний; поедем ко мне в деревню, и там, в моем доме, ваша милость сможет отдохнуть от перенесенных трудов: правда, они были не телесного, а духовного рода, но ведь и духовные труды нередко приводят к телесной усталости.
— Считаю ваше предложение за великую милость и честь, сеньор дон Диего, — ответил Дон Кихот.
Тут они посильнее пришпорили своих лошадей и около двух часов дня прибыли в деревню, где жил дон Диего, которого Дон Кихот прозвал Рыцарем Зеленого Плаща.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.