Глава XVII в которой обнаруживается, до какого последнего и крайнего предела могло дойти и дошло неслыханное мужество Дон Кихота в благополучно законченном им приключении со львами
В истории нашей рассказывается, что в ту минуту, когда Дон Кихот громким голосом велел Санчо принести ему шлем, оруженосец покупал у пастухов творог и, подгоняемый крайней поспешностью своего господина, не знал, что ему с этим творогом делать и куда положить; бросать его не хотел, так как деньги за него уже были заплачены, и потому он решил спрятать его в шлем своего господина; приняв эти меры предосторожности, он подъехал к Дон Кихоту, чтобы узнать, что́ ему нужно; а тот сказал ему:— Друг мой, дай мне шлем; или я ничего не смыслю в приключениях, или то, что виднеется там вдали, несомненно, сулит нам хорошую встречу, поэтому мне понадобится, да и сейчас уже надобно, мое оружие.Дворянин в зеленом плаще, услышав эти слова, начал всматриваться во все стороны, но ничего не мог обнаружить, кроме повозки, украшенной двумя-тремя маленькими флажками и двигавшейся им навстречу; по этому признаку он сразу же догадался, что в повозке, должно быть, везут казну его величества, и сообщил об этом Дон Кихоту; но тот ему не поверил, продолжая думать и воображать, что с ним могут случаться только одни приключения, и так ответил дворянину:— Кто приготовился к бою, тот его наполовину выиграл; от своих приготовлений я ничего не потеряю, ибо я знаю по опыту, что у меня есть враги видимые и невидимые, но мне неизвестно, когда, где, в какое время и в каком виде они на меня нападут.И, обратившись к Санчо, он потребовал у него шлем; а тот не успел вынуть из него творог и был принужден отдать шлем вместе с его содержимым. Дон Кихот взял его и, не заметив, что там было внутри, с большой поспешностью насадил его себе на голову; и так как творог сплюснулся и отжался, то сыворотка потекла по лицу и бороде Дон Кихота, которого это так ужаснуло, что он сказал Санчо:— Что это, Санчо? У меня, кажется, размягчился череп или растаял мозг, или же я вспотел с головы до ног. Если я вспотел, то уж, честное слово, не от страха, хоть я и не сомневаюсь, что предстоящее мне приключение будет ужасным. Если можешь, дай мне чем-нибудь обтереть лицо, ибо этот обильный пот слепит мне глаза.Санчо промолчал, подал ему платок и возблагодарил Бога за то, что господин его не догадался, в чем было дело. Дон Кихот вытер лицо и снял шлем, чтобы посмотреть, что там такое холодит ему голову; и, увидев внутри шлема белую кашицу, он поднес ее к носу и, понюхав, сказал:— Клянусь жизнью моей сеньоры Дульсинеи Тобосской, ты, предатель, бродяга, косолапый оруженосец, подложил мне в шлем творог.На это Санчо ответил с притворной невозмутимостью:— Если это творог, дайте его мне, ваша милость, — я его съем. Впрочем, пускай лучше ест его дьявол, — ведь это он его, должно быть, подсунул. Чтобы я осмелился замарать шлем вашей милости? Нашли тоже смельчака! Ей-Богу, сеньор, если только я правильно понимаю, у меня тоже, должно быть, есть свои волшебники, и они преследуют меня, ибо я — ваше творение и плоть от вашей плоти; наверное, они подкинули сюда эту дрянь для того, чтобы вывести вас из терпения, распалить гневом и заставить по обыкновению пересчитать мне ребра; но на этот раз они останутся с носом, ибо я полагаюсь на здравый смысл моего господина и уверен, что он поймет, что нет у меня ни творога, ни молока, ни другого чего-нибудь в этом роде; а если бы у меня оно и было, то я скорее отправил бы его себе в живот, чем вам в шлем.— Все может быть, — ответил Дон Кихот.На все это смотрел идальго и всему этому дивился, особенно, когда Дон Кихот, отерев голову, лицо, бороду и шлем, снова надел свой головной убор и, укрепившись в стременах, осмотрел меч, схватил копье и сказал:— А теперь будь, что будет; я готов сейчас же схватиться с самим сатаной во плоти.В это время подъехала повозка с флажками; на мулах ехал погонщик, на передке сидел какой-то человек, — никого другого не было. Дон Кихот стал перед повозкой и сказал:— Куда же вы едете, братцы? Что это за повозка, что вы в ней везете и что это за флаги?На это погонщик ответил:— Повозка — моя собственная; а везем мы на ней клетку со свирепыми львами, которых оранский губернатор посылает в столицу в подарок его величеству; флаги эти — господина нашего короля, и означают они, что везем мы королевское имущество.— А большие эти львы? — спросил Дон Кихот.— Такие большие, — ответил человек, сидевший на передке повозки, — что крупнее их и даже таких, как эти, еще никогда не присылали из Африки в Европу. Я приставлен ухаживать за львами и много их уже перевез, но таких еще ни разу не бывало; тут у нас лев и львица; лев сидит в передней клетке, львица в задней, и сейчас они оба очень голодны, так как сегодня еще ничего не ели; поэтому пропустите нас, ваша милость, мы торопимся доехать до какого-нибудь места, где можно будет их покормить.На эти слова Дон Кихот ответил, слегка улыбнувшись:— Итак, значит, львята? На меня — львята, да еще в такую минуту? Клянусь Богом, сеньоры, пославшие их сюда, сейчас увидят, такой ли я человек, чтобы убояться львов. Слезьте с повозки, добрый человек, и раз вы ухаживаете за ними, так откройте же клетки, выпустите зверей на волю, и я среди этого поля покажу им, кто такой Дон Кихот Ламанчский, и пускай себе злятся и бесятся волшебники, пославшие на меня этих львов.«Те-те-те! — сказал про себя идальго. — Наш добрый рыцарь наконец-то себя выдал; от творога у него, несомненно, размягчился череп и прокисли мозги».В это время к нему подошел Санчо и сказал:— Ради самого Бога, сеньор, сделайте, ваша милость, так, чтобы мой господин Дон Кихот не связывался с этими львами; ведь если он с ними свяжется, так они всех нас растерзают в клочки.— Неужели ваш господин такой безумец, — ответил идальго, — неужели вы думаете и боитесь, что он свяжется с этими свирепыми зверями?— Он не безумен, он дерзновенен, — ответил Санчо.— Я постараюсь умерить его задор, — сказал идальго.Затем он подошел к Дон Кихоту, который торопил надсмотрщика открыть клетки, и сказал ему:— Сеньор рыцарь, странствующие рыцари должны пускаться на приключения, которые внушают им надежду на благополучное их завершение, а не на такие, которые не сулят им малейшей надежды на успех, ибо отвага, граничащая с безрассудством, заключает в себе больше безумия, чем мужества. Тем более, что этим львам и во сне не снилось на вас нападать; они подарены его величеству, и неприлично их задерживать и препятствовать их перевозке.— Ступайте-ка, ваша милость, сеньор идальго, потолкуйте с вашей прирученной куропаткой и забиякой-хорьком и не мешайте другим делать свое дело. Мне надлежит здесь исполнить свой долг, и я не знаю, кому посланы эти сеньоры львы: мне или не мне.И, обратившись к надсмотрщику за львами, он сказал:— Черт побери, дон бездельник, если вы немедленно не отворите клеток, то я вот этим копьем пришпилю вас к повозке.Возница, увидев решительность, с которой говорило это вооруженное пугало, сказал ему:— Мой сеньор, я исполняю волю вашей милости, но помилосердствуйте и позвольте мне сперва распрячь мулов и укрыться вместе с ними в безопасное место, прежде чем львы окажутся на свободе, ибо, если звери растерзают моих животных, они накажут меня на всю жизнь: ведь эта повозка и мулы — все мое достояние.— О маловерный! — воскликнул Дон Кихот. — Ну, слезай на землю, распрягай и поступай, как знаешь, но ты скоро увидишь, что трудился понапрасну и вполне мог бы обойтись без этих предосторожностей.Возница спешился и быстро распряг мулов, а надсмотрщик закричал громким голосом:— Призываю в свидетели всех здесь присутствующих, что я против воли и по принуждению отворяю клетки и выпускаю львов, и заявляю этому сеньору, что все зло и убытки, которые причинят эти звери, он оплатит из своего кармана, включая мое жалованье и другие доходы. Но, прежде чем я отопру, спрячьтесь подальше, ваши милости, сеньоры; что же касается меня, то я уверен, что звери не сделают мне никакого зла.Снова идальго стал уговаривать Дон Кихота не совершать подобного безумия и не испытывать милосердия Божьего, идя на столь нелепое дело. Но Дон Кихот на это ответил, что он знает, что́ делает. Идальго просил его подумать хорошенько, ибо он наверное ошибается.— Если вам, сеньор, — возразил Дон Кихот, — не угодно быть зрителем этой, по вашему мнению, трагедии, то пришпорьте вашу серую кобылу и спрячьтесь в безопасном месте.Услышав эти слова, Санчо со слезами на глазах стал просить своего господина воздержаться от предприятия, по сравнению с которым и приключение с ветряными мельницами, страшное приключение на сукновальне, и вообще все деяния, совершенные им в течение всей его жизни, не больше, как пирожки да печатные пряники.— Заметьте себе, сеньор, — говорил Санчо, — что тут нет ни волшебства, ни чего-либо в этом роде; я сквозь щелку клетки успел увидеть коготь самого настоящего льва и заключаю, что лев, у которого такие когти, должен быть вышиной с гору.— От страха, — ответил Дон Кихот, — он тебе мог показаться величиной с полмира. Удались, Санчо, и оставь меня, и если я погибну, то не забудь о нашем старинном уговоре: отправляйся к Дульсинее, а про остальное говорить нечего.К этому он прибавил еще другие слова, так что присутствующие, наконец, потеряли надежду отговорить его от столь несуразного замысла. Дворянин в зеленом плаще охотно оказал бы сопротивление Дон Кихоту, но он видел, что противник его лучше вооружен, да и считал неразумным связываться с сумасшедшим, — а что Дон Кихот сумасшедший, в этом он уже окончательно убедился; поэтому тот снова принялся торопить надсмотрщика и повторять свои угрозы; идальго пришпорил свою кобылу, Санчо — своего осла, возница — мулов, и все вместе постарались отъехать как можно дальше от повозки, пока львы еще не выпущены на свободу. Санчо оплакивал гибель своего господина и был уверен, что на этот раз ему не уцелеть в когтях львов; он поносил свою судьбу и проклинал тот час, когда ему пришло в голову вернуться на службу к Дон Кихоту; однако слезы и причитания не мешали ему понукать Серого и гнать его подальше от повозки.Когда надсмотрщик убедился, что беглецы отъехали на значительное расстояние, он снова принялся заклинать и умолять Дон Кихота о том же, о чем заклинал и умолял его раньше, но тот ответил, что советует ему оставить заклинания и мольбы, ибо они ни к чему не приведут, и поторопиться отпереть клетки. Пока надсмотрщик возился, отпирая клетку, Дон Кихот обдумывал, как ему лучше сражаться — пешим или на коне, и наконец решил, что пешим — лучше, ибо он опасался, как бы вид львов не устрашил Росинанта; поэтому, соскочив с лошади, он отбросил копье, схватил щит, обнажил меч и медленным шагом, с изумительной отвагой и душевной твердостью направился прямо к повозке, от всего сердца поручив себя сначала Богу, а затем своей госпоже Дульсинее. И следует вам знать, что автор сей подлинной истории, дойдя до этого места, восклицает и говорит: «О недосягаемый для похвал! О могучий и храбрый Дон Кихот Ламанчский! Зерцало, в которое могут глядеться все храбрецы в мире, второй и невиданный дон Мануэль де Леон, сия слава и честь испанского рыцарства! Где найду я слова, чтоб описать это ужасное дело? Какими речами заставлю поверить ему грядущие поколения? Найдутся ли чрезмерные и не приличествующие тебе похвалы, будь они гиперболичнее всяких гипербол? Вот ты — пеший, одинокий, бесстрашный, великодушный, вооружившись одним лишь мечом, да и то не высшего качества (не с Собачкой на клинке), прикрывшись щитом, да и то не из самой ясной и сверкающей стали, — стоишь, поджидая львов, свирепее которых никогда еще не производили африканские леса. Да послужат тебе хвалой, доблестный ламанчец, твои собственные деяния, мне же остается только остановиться на этом месте, ибо у меня не хватает слов прославить тебя».Здесь кончается приводимое нами восклицание автора, и он, соединяя прерванную было нить повествования, продолжает следующим образом. Когда надсмотрщик увидел, что Дон Кихот стоит уже в боевой позиции и что ему придется выпустить на волю самца, во избежание немилости гневного и отважного рыцаря, он распахнул настежь дверцы первой клетки, в которой, как мы уже говорили, сидел лев; он был необычайно велик и с виду грозен и ужасен. Первым его движением было повернуться в клетке, в которой он был заключен, выпустить когти и потянуться всем телом; затем он открыл пасть, медленно зевнул, высунул язык длиной почти в две пяди и облизал себе глаза и всю морду; сделав это, он выставил голову из клетки и огляделся на все стороны глазами, сверкавшими, как угли; его вид и движения могли ужаснуть само бесстрашие, и тем не менее Дон Кихот внимательно всматривался в него и желал, чтобы лев поскорее выпрыгнул из повозки и вступил с ним в рукопашный бой, ибо рыцарь наш был уверен, что изрубит его в мелкие куски.Вот до какой крайности дошло его невиданное безумие. Однако благородный лев был более вежлив, чем дерзок; он не обратил внимания на ребяческий задор Дон Кихота, поглядел, как было уже указано, на все стороны, повернулся и показал нашему рыцарю свои задние части, затем спокойно и невозмутимо снова растянулся в клетке; Дон Кихот, увидев это, приказал надсмотрщику дать льву несколько палочных ударов, чтобы разозлить его и выгнать из клетки.— Этого я не сделаю, — ответил надсмотрщик, — ведь если я его разозлю, так он прежде всего растерзает меня самого. Довольно с вашей милости, сеньор рыцарь, и того, что было; ведь в смысле храбрости ничего лучшего не придумаешь, а потому не следует испытывать судьбу дважды. Дверцы клетки открыты, лев может выйти, если ему захочется, но раз он до сих пор не вышел, то уж, конечно, и до вечера не выйдет. Вы, ваша милость, доказали храбрость вашего сердца; все, чего можно требовать от смелого воина, это, по моему разумению, — вызвать врага на бой и ожидать его в поле; если враг не явится, он покрыл себя позором, а тот, кто его ждал, получает победный венец.— Да, это правда — ответил Дон Кихот, — заприте дверцы, друг мой, и выдайте мне свидетельство, составленное в самой лучшей форме, обо всем том, что вы только что видели, а именно, как вы отперли дверцы, как я ждал выхода льва, а он не вышел, как я все ожидал, а он по-прежнему не выходил и наконец разлегся в клетке. Я исполнил свой долг; прочь всякие волшебства, и да поможет Господь разуму, правде и истинному рыцарству! Итак, повторяю, запри клетку, а я тем временем подзову знаками тех, кто бежал и скрылся, и пусть они из твоих уст узнают про этот подвиг.Так надсмотрщик и сделал, а Дон Кихот поднял на острие копья платок, которым он вытирал себе лицо после творожного дождя, и стал призывать беглецов, а те все еще улепетывали, оборачиваясь назад каждую минуту, причем впереди всех скакал идальго; но Санчо, заметив, что Дон Кихот делает знаки белым платком, сказал:— Убейте меня, если мой господин не победил этих свирепых зверей; ведь это он нас зовет.Те приостановились и убедились, что знаки делал им сам Дон Кихот; тогда страх их несколько уменьшился, и они медленно стали возвращаться, пока наконец не услышали вполне явственно, что Дон Кихот их зовет. Наконец они подъехали к повозке, и тут Дон Кихот сказал вознице:— Братец, вы можете снова запрячь ваших мулов и продолжать путь; а ты, Санчо, выдай ему два золотых эскудо, для него и для надсмотрщика, в награду за то, что они задержались здесь по моей вине.— Я дам их очень охотно, — ответил Санчо, — но что же сталось со львами? Живы они или убиты?Тогда надсмотрщик подробно и неторопливо рассказал об исходе сражения, преувеличивая, по мере сил и уменья, доблесть Дон Кихота; при одном его виде лев будто бы струсил и не захотел или не посмел выйти наружу, хотя клетка долгое время оставалась открытой; тогда рыцарь велел его раздразнить, но надсмотрщик ответил, что нельзя испытывать Бога, дразня льва и заставляя его насильно выйти из клетки, и что тогда рыцарь неохотно и против своей воли позволил запереть дверцы клетки.— Ну, что ты скажешь, Санчо? — спросил Дон Кихот. — Какое колдовство может устоять против истинной доблести? Волшебники могут лишить меня удачи, но отнять у меня мужество и отвагу им не под силу.Санчо отдал два эскудо, возница впряг мулов, надсмотрщик поцеловал руки Дон Кихота, благодаря за оказанную ему милость, и пообещал рассказать об этом подвиге самому королю, как только прибудет в столицу.— А если его величество случайно спросит, кто совершил этот подвиг, то скажите ему: Рыцарь Львов, ибо отныне я желаю, чтобы название Рыцарь Печального Образа, которое я доселе носил, было изменено, переделано, переправлено и превращено в это новое прозвище; в данном случае я следую древнему обычаю странствующих рыцарей, которые меняли имена, когда им этого хотелось или когда это было кстати.Повозка поехала по своей дороге, а Дон Кихот, Санчо и дворянин в зеленом плаще продолжали свой путь. За все это время дон Диего де Миранда не проронил ни слова, а только внимательно наблюдал и отмечал слова и поступки Дон Кихота, и казалось ему, что перед ним здравомыслящий безумец или сумасшедший, смахивающий на здравомыслящего. До его сведения не дошла еще первая часть истории Дон Кихота, а если бы он успел ее прочитать, то ни слова, ни поступки Дон Кихота не вызвали бы в нем такого удивления, ибо тогда он бы понял, какого рода было безумие нашего рыцаря; но всего этого он не знал и потому принимал его то за здравомыслящего, то за сумасшедшего, ибо речи Дон Кихота были складны, изящны и толковы, а поступки — нелепы, безрассудны и несерьезны; идальго говорил про себя: «Возможно ли большее безумие, чем надеть себе на голову шлем, полный творога, и подумать, будто волшебники размягчили тебе мозги? И возможно ли худшее безрассудство и глупость, чем насильно лезть в драку со львами?»Дон Кихот прервал его размышления и беседу с самим собой, сказав следующее:— Несомненно, сеньор дон Диего де Миранда, ваша милость считает меня человеком сумасбродным и безумным? Да и не удивительно, что вы так думаете, ибо все мои дела как будто свидетельствуют об этом. Но тем не менее я хотел бы, чтобы ваша милость поверила, что я вовсе не такой безумец и не такой помешанный, как могу вам показаться. Приятно смотреть на статного рыцаря, когда он на глазах самого короля посреди широкой арены ловко поражает копьем могучего быка; приятно смотреть на рыцаря, облеченного в блестящие доспехи, когда он на веселом турнире выезжает на поле в присутствии дам; приятно смотреть на всех тех рыцарей, которые военными потехами и другими подобными упражнениями развлекают, увеселяют и, если можно так выразиться, прославляют своих князей; но куда приятнее смотреть на странствующего рыцаря, который по пустыням, чащобам и перепутьям, по лесам и горам странствует в поисках опасных приключений, в надежде завершить их счастливо и благополучно только для того, чтобы снискать славную и прочную известность; повторяю, приятнее смотреть на странствующего рыцаря, помогающего где-нибудь в пустынном краю бедной вдове, чем на придворного кабальеро, ухаживающего в городе за какой-нибудь благородной девицей. У каждого рыцаря — свои особые обязанности: пусть придворные рыцари служат дамам, украшают дворы королей пышностью своего наряда, поддерживают бедных рыцарей роскошными яствами своего стола, устраивают турниры, поощряют состязания, проявляют щедрость, величие и великолепие, а больше всего христианские добродетели, — и тогда они исполнят свои священные обязанности; а странствующие рыцари пусть рыщут по всем уголкам мира, попадают в непроходимые дебри, пытаются совершить невозможное, переносят в разгар лета в пустынных краях жгучие лучи солнца, а зимой — жестокую ярость ветров и морозов; пусть не устрашают их львы, не пугают чудовища, не тревожат андриаки, ибо главным и подлинным их делом является — разыскивать первых, нападать на вторых и побеждать всех прочих. И раз на долю мою выпало вступить в ряды странствующих рыцарей, я не могу не предпринимать дел, кои, по моему мнению, входят в число моих обязанностей; что же касается того, что я сегодня напал на львов, то, нападая на них, я исполнил свой прямой долг, хотя я и понимал, что это — безрассудная дерзость; ибо я хорошо знаю, что храбрость есть добродетель, находящаяся посредине между двумя порочными крайностями: трусостью и безрассудством; но будет гораздо меньшим злом, если храбрый человек уклонится и дойдет до грани безрассудства, чем если уклонение это поведет его вниз, в сторону трусости; как расточителю легче, чем скупому, сделаться щедрым, так и безрассудному легче превратиться в истинного храбреца, чем трусу достигнуть истинной храбрости; что же касается искания приключений, то поверьте мне, ваша милость, сеньор дон Диего, если уж проигрывать, то лучше с лишними картами на руках, чем из-за их недостатка; ибо в ушах слушателей слова: «Этот рыцарь безрассуден и забияка» — звучат лучше, чем слова: «Этот рыцарь робок и труслив».— Скажу вам, сеньор Дон Кихот, — ответил ему дон Диего, — что все сказанное и совершенное вашей милостью взвешено на весах самого разума, и я уверен, что если бы правила и законы странствующего рыцарства были утрачены, то их можно было бы найти в вашем сердце, где они хранятся, как в своем естественном вместилище и архиве; а теперь поторопимся, ибо час уже поздний; поедем ко мне в деревню, и там, в моем доме, ваша милость сможет отдохнуть от перенесенных трудов: правда, они были не телесного, а духовного рода, но ведь и духовные труды нередко приводят к телесной усталости.— Считаю ваше предложение за великую милость и честь, сеньор дон Диего, — ответил Дон Кихот.Тут они посильнее пришпорили своих лошадей и около двух часов дня прибыли в деревню, где жил дон Диего, которого Дон Кихот прозвал Рыцарем Зеленого Плаща.