Глава XVI
о том, что произошло между Дон Кихотом и одним разумным ламанчским дворянином
Как мы уже сказали, Дон Кихот продолжал свой путь, веселый, довольный и гордый, воображая, что одержанная им победа сделала его самым доблестным странствующим рыцарем своего времени; ему казалось, что все предстоящие ему подвиги уже совершены им и доведены до счастливого конца; он презирал все козни волшебника, забывал о бесчисленных палочных ударах, сыпавшихся на него в течение его рыцарского служения, о камне, выбившем ему половину зубов, о неблагодарности каторжников, о наглости, с которой янгуэсцы исколотили его дубинками; словом, он говорил себе, что, стоит ему только придумать уловку, прием и способ, чтобы расколдовать сеньору Дульсинею, — и он перестанет завидовать величайшим удачам, выпавшим на долю самым удачливым странствующим рыцарям минувших веков. Он ехал, глубоко погруженный в эти мысли, как вдруг Санчо сказал:
— Разве не забавно, сеньор, что у меня все еще перед глазами этот огромный, чудовищный нос моего кума Томе Сесьяля?
— Не думаешь же ты в самом деле, Санчо, что Рыцарь Зеркал — бакалавр Карраско, а его оруженосец — твой кум Томе Сесьяль?
— Уж не знаю, что и сказать, — ответил Санчо, — знаю только, что никто, кроме него, не мог бы так точно описать мой дом, жену и детей, а когда он снял свой нос, то лицо у него оказалось точь-в-точь, как у Томе Сесьяля, — я ведь постоянно встречаюсь с ним у нас в деревне, живем мы с ним стена о стену, да и голос у него совсем такой же.
— Будем говорить здраво, Санчо, — сказал Дон Кихот; — послушай: ну, чего ради бакалавр Самсон Карраско стал бы наряжаться странствующим рыцарем, добывать себе наступательное и оборонительное оружие и драться со мной? Разве я когда-нибудь был его врагом? Разве я дал ему повод ненавидеть меня? Разве я его соперник? И разве он был когда-нибудь воином, чтобы завидовать славе, которую я снискал себе в военном деле?
— Ну, а как же вы объясните необыкновенное сходство этого рыцаря, — будь он кто угодно, — с бакалавром Карраско и его оруженосца — с Томе Сесьялем, моим кумом? И если, как ваша милость полагает, все это — волшебство, то почему они похожи именно на этих двух молодцов?
— Все это наваждение и козни коварных магов, которые меня преследуют, — ответил Дон Кихот, — они предвидели, что из этого боя я выйду победителем, и позаботились придать побежденному мною рыцарю полное сходство с другом моим бакалавром, дабы связующая нас дружба встала между лезвием моего меча и суровостью моей руки, смягчив справедливый гнев моего сердца, и дабы таким образом они сохранили на свете того, кто обманом и уловками пытался отнять у меня жизнь. Ты можешь подтвердить это, Санчо, ибо тебе известно по собственному опыту, который не лжет и не обманывает, что волшебники с величайшей легкостью из одного лица делают другое, из прекрасного — безобразное и из безобразного — прекрасное; ведь не прошло и двух дней, как ты видел своими собственными глазами красоту и прелесть несравненной Дульсинеи во всей ее полноте и природном совершенстве, а мне она показалась жалкой, уродливой и грубой крестьянкой с мутными глазами и дурным запахом изо рта; и если в тот раз преступный волшебник осмелился проделать столь гнусное превращение, то не удивительно, что и теперь он подсунул сюда Самсона Карраско и твоего кума, чтобы вырвать у меня из рук славу победы. Но, несмотря на все это, я утешен, ибо, какую бы личину ни принял мой враг, я все-таки его победил.
— Один Бог знает всю правду, — ответил Санчо.
Ему было ведомо, что превращение Дульсинеи было плодом его собственных хитростей и проделок, и потому сумасбродные доводы Дон Кихота его не убеждали; но он не возражал, боясь проговориться и выдать свой обман.
Так они беседовали, как вдруг нагнал их всадник, ехавший на красивой серой кобыле по той же дороге, что и они; на нем был дорожный плащ из тонкого зеленого сукна, с нашивками из рыжеватого бархата и берет из такого же бархата; легкая дорожная сбруя на его кобыле, так же как и седло, были темно-лилового и зеленого цвета; на широкой перевязи, зеленой с золотом, висела у него мавританская сабля; его мягкие сапоги были отделаны так же, как и перевязь; шпоры не золоченые, а покрытые зеленым лаком, отличались такой полировкой и блеском и так подходили ко всему костюму, что вид у них был лучше, чем у настоящих золотых. Поравнявшись с нашими путниками, он учтиво поклонился и, пришпорив кобылу, проехал мимо, но тут Дон Кихот сказал ему:
— Любезный сеньор, если ваша милость едет в ту сторону, что и мы, и не очень торопится, мне было бы очень приятно проехаться с вами вместе.
— Скажу вам правду, — ответил незнакомец, — я так поспешно проехал мимо вас потому, что боялся, как бы общество моей кобылы не потревожило вашего коня.
— О нет, сеньор, — заметил на это Санчо, — вы можете спокойно придерживать поводья вашей кобылы, ибо наш конь — самое воспитанное и учтивое животное на свете; при сходных обстоятельствах он никогда еще не совершал никакой неприятности, а единственный раз, когда ему вздумалось поозорничать, мы с моим господином поплатились за это сторицей. Еще раз повторяю, если вы вообще не возражаете, что вы свободно можете придержать свою кобылу: поднесите ее нашему коню на блюде — он и то к ней не потянется.
Спутник подобрал поводья и стал удивленно разглядывать лицо и фигуру Дон Кихота, который ехал с непокрытой головой, ибо шлем его, как поклажу, Санчо привязал к передней луке своего седла; и хотя зеленый всадник внимательно разглядывал Дон Кихота, Дон Кихот еще внимательнее разглядывал зеленого всадника, казавшегося ему человеком немаловажным. На вид тому было лет пятьдесят; у него было длинное и тонкое лицо, волосы с проседью, выражение глаз — степенное и вместе с тем веселое; словом, и по костюму и по осанке его можно было заключить, что он человек почтенный. А зеленый всадник, глядя на Дон Кихота Ламанчского, думал о том, что ему еще никогда не доводилось встречать человека такого вида и наружности; все удивляло его: вытянутая шея нашего рыцаря, долговязая фигура его, тощее, желтое лицо, вооружение, осанка, манеры; такого обличья и внешности с незапамятных пор не видывали в этих краях. Дон Кихот заметил, что путник с особенным вниманием его разглядывает, и догадался, что ему не терпится узнать, кто он такой; будучи человеком вежливым и весьма склонным к услугам, он, не дожидаясь вопроса, сам пошел навстречу желанию незнакомца и сказал:
— Не удивляюсь, если вашу милость поразил мой облик, ибо знаю, что он необычен и не похож на внешность обыкновенных людей; но ваша милость перестанет удивляться, когда я скажу, — а я сейчас это и сделаю, — что я принадлежу к числу рыцарей,
Столь прославленных в народе
Тем, что приключений ищут.
Я покинул родину, заложил свое именье, отказался от удовольствий жизни и передал себя в руки Фортуны, предоставив ей вести меня, куда ей вздумается. Я пожелал воскресить угасшее в наше время странствующее рыцарство, и уже много дней живу я, спотыкаясь в одном месте и падая в другом, низвергаясь здесь и поднимаясь там; за это время я в значительной степени выполнил свое намерение, помогая вдовам, защищая дев, покровительствуя замужним дамам, сиротам и малолетним, то есть занимаясь естественным и законным делом странствующих рыцарей: своими многочисленными отважными и христианскими деяниями я добился того, что история моя напечатана и стала известна всем или почти всем народам на свете. История моя разошлась в количестве тридцати тысяч томов, и если Небо тому не воспрепятствует, то вскоре будут напечатаны еще тысяча раз тридцать тысяч томов. Наконец, чтобы объяснить вам все это в кратких словах или даже в одном только слове, скажу вам, что я — Дон Кихот Ламанчский, иначе называемый Рыцарем Печального Образа; и, хотя собственная похвала унижает человека, я все же принужден иногда восхвалять себя, — понятно, в тех случаях, когда другой не берет этого на себя; итак, сеньор дворянин, отныне вас не может удивлять ни эта лошадь, ни это копье, ни этот щит, ни этот оруженосец, ни все мои доспехи, ни желтизна моего лица, ни моя исключительная худоба, ибо теперь вы знаете, кто я и какова моя служба.
Сказав это, Дон Кихот замолчал, а зеленый всадник так долго медлил с ответом, что, казалось, не находил, что сказать; наконец после долгого молчания он заговорил:
— По моему вопрошающему виду, сеньор рыцарь, вам удалось догадаться о моем желании; но вам не удалось заставить меня не удивляться тому, что я вас встретил; вы говорите, сеньор, что, узнав, кто вы, я должен перестать удивляться, но это не так; напротив, именно теперь, когда я это знаю, я еще больше удивлен и поражен. Как, неужели возможно, чтобы в наше время на свете существовали странствующие рыцари и печатались истории подлинных рыцарских деяний? Я не могу поверить, что на земле есть люди, которые покровительствуют вдовам, защищают дев, служат замужним дамам и помогают сиротам, и я так бы и не поверил этому, если бы не увидел собственными глазами вашу милость. Благодарение небу, если история ваших высоких и подлинных рыцарских деяний, которые, по словам вашей милости, уже напечатаны, предаст забвению все бесчисленные романы о вымышленных странствующих рыцарях: они переполнили собою мир, вредя добрым нравам и подрывая доверие к хорошим сочинениям.
— О том, что романы о странствующих рыцарях вымышлены, — ответил Дон Кихот, — можно было бы еще поспорить.
— Да кто же сомневается, — возразил путник в зеленом, — что эти романы — одна выдумка?
— В этом сомневаюсь я, — ответил Дон Кихот, — но оставим это на время; ибо, если наше совместное путешествие продлится, я надеюсь с помощью Божьей убедить вас, что вы ошибочно разделяете мнение, настаивающее на том, будто романы эти неправдивы.
После этих слов Дон Кихота в душу незнакомца запало подозрение, что спутник его — помешанный, и он ждал продолжения беседы, чтобы утвердиться в своих догадках; но, прежде чем продолжить начатый разговор, Дон Кихот попросил собеседника назвать себя и напомнил, что он уже, со своей стороны, сообщил ему и о своем звании и о своей жизни. На это всадник в зеленом плаще ответил:
— Сеньор Рыцарь Печального Образа, я — идальго, родом из села, где мы сегодня будем обедать, если Господь позволит. У меня более чем средний достаток, и зовут меня дон Диего де Миранда; жизнь свою я провожу в обществе жены, детей и нескольких друзей; любимые мои занятия — охота и рыбная ловля; я не завожу у себя ни соколов, ни борзых, зато у меня есть прирученные куропатки и забияки-хорьки. В библиотеке моей найдется около шести дюжин испанских и латинских книг как художественного, так и душеспасительного склада; рыцарские романы никогда не переступали порога моей двери. Духовному чтению я предпочитаю светское, если только оно развлекает нас благопристойно, услаждает хорошим слогом, восхищает и удивляет фабулой, — впрочем, таких книг в Испании немного. Иногда я обедаю с соседями и друзьями и часто потчую их у себя: обеды мои опрятны, хорошо поданы и отнюдь не скудны; я не злоречив и не терплю, чтобы в моем присутствии злословили; я не подсматриваю, как живут другие, и не вмешиваюсь в чужие дела; каждый день я слушаю мессу, делюсь своим добром с бедными и не выставляю напоказ своих добрых дел, дабы в сердце мое не проникли лицемерие и тщеславие — эти наши враги, исподтишка овладевающие самыми испытанными сердцами; я стараюсь помирить тех, о чьем несогласии до меня доходят слухи; свято чту Божью Матерь и всегда уповаю на бесконечное милосердие Господа нашего Бога.
С большим вниманием слушал Санчо рассказ идальго о его жизни и занятиях; жизнь эта показалась ему доброй и святой, и он решил, что такой человек должен творить чудеса; поэтому он спрыгнул с Серого, с большой поспешностью ухватился за правое стремя незнакомца и с благоговением и почти со слезами несколько раз поцеловал его ноги.
Идальго, увидев это, спросил его:
— Что вы делаете, братец? К чему эти поцелуи?
— Не мешайте мне целовать, — ответил Санчо, ведь ваша милость — первый святой верхом на лошади, которого мне удалось повстречать в моей жизни.
— Да я — не святой, — ответил идальго, — а большой грешник; а вот вы, братец, должно быть добрый человек, ибо ваше простодушие это доказывает.
Санчо снова влез на свое вьючное седло, заставив рассмеяться своего глубоко печального господина и снова подивив дона Диего. Дон Кихот спросил своего спутника, много ли у него детей, и заметил, что древние философы, лишенные истинного познания Бога, почитали величайшими благами мира дары природы, милость Фортуны, обилие друзей и большое число хороших детей.
— У меня, сеньор Дон Кихот, — ответил идальго, — один сын, но, может быть, я был бы счастливее, если бы его у меня не было; и не потому, что он плох, а просто он не настолько хорош, как мне бы того хотелось. Ему восемнадцать лет; шесть лет он провел в Саламанке, изучая латинский и греческий языки, и, когда я решил, что ему пора заняться другими предметами, я увидел, что он до того увлечен наукой (если только можно ее так назвать) поэзии, что невозможно склонить его к изучению права, а между тем мне хотелось, чтобы он посвятил себя юриспруденции; столь же мало привлекает его царица всех наук — теология. Я хотел бы, чтобы он увенчал собой весь наш род, ибо мы живем в такой век, когда наши короли богато награждают достойных и добродетельных ученых: ведь ученость без добродетели — все равно, что жемчужина в навозной куче. Целые дни проводит он, проверяя, хорошо или худо выразился Гомер в таком-то стихе Илиады, пристойна ли или непристойна такая-то эпиграмма Марциала, таким или уже иным способом следует толковать те или иные строки Вергилия. Одним словом, он беседует только с творениями вышеназванных поэтов и, кроме них, еще с Горацием, Персием, Ювеналом и Тибуллом; современных же испанских поэтов он не очень почитает; но, несмотря на свою неприязнь к испанской поэзии, в настоящее время он весь поглощен составлением глоссы на четверостишие, которое ему прислали из Саламанки, — мне кажется, оно было предложено на литературном состязании.
На это Дон Кихот ответил:
— Дети, сеньор, есть часть утробы родительской, и мы должны их любить, хороши ли они или плохи, как мы любим душу, дающую жизнь нашему телу; долг родителей — направить их еще в младенчестве на стезю добродетели, благовоспитанности и добрых христианских нравов, дабы, выросши, они стали посохом их старости и славой для всего потомства; и я не считаю разумным принуждать их изучать эту, а не другую науку, хотя добрые увещевания и не могут принести вреда; и если студент так счастлив, что небо даровало ему родителей, которые оставят ему на хлеб и ему не приходится работать pane lucrando 1, то я полагаю, что следует разрешить ему заниматься той наукой, к которой он более всего чувствует склонность; и, хотя наука поэзии более приятна, чем полезна, она тем не менее не может обесчестить того, кто посвящает себя ей. Поэзия, на мой взгляд, сеньор идальго, подобна нежной и юной деве, обладающей необыкновенной красотой, которую стараются одарить, нарядить и украсить множество других девиц, — иначе говоря, все остальные науки, — и она должна пользоваться услугами их всех, а они — заимствовать у нее блеск; но эта девушка не желает, чтобы ею помыкали, чтобы таскали ее по улицам, кричали о ней на углах площадей и в закоулках дворцов. Искусный сплав, из которого она сделана, обладает такими свойствами, что человек, умеющий с ним обходиться, может превратить его в чистейшее золото, которому цены нет; он должен держать поэзию в строгости и не позволять ей тратить силы на гнусные сатиры и омерзительные сонеты; она никоим образом не должна продавать своих произведений, делая исключение только для героических поэм, скорбных трагедий и веселых и искусно написанных комедий; ей не следует знаться с шутами и с невежественной чернью, не способной понять и оценить сокровища, в ней таящиеся. И не думайте, сеньор, что чернью я называю лишь низкую плебейскую толпу; нет, всякий невежда, будь он сеньором и князем, может и должен быть причислен к черни; итак, если кто-либо станет обращаться с поэзией с той заботливостью, о которой я уже говорил, его имя будет прославлено и почтено среди всех просвещенных народов мира. Что же касается того, сеньор, что ваш сын не высоко ставит испанскую поэзию, то я полагаю, что в этом он не вполне прав, и вот почему: великий Гомер не писал по-латыни, ибо был греком, Вергилий же не писал по-гречески, так как был римлянином. Одним словом, все древние поэты писали на тех языках, которые они впитали в себя с молоком матери, и не обращались к иностранным для того, чтобы выразить свои возвышенные замыслы; а если так, то было бы разумно распространить этот обычай на все нации, с тем чтобы немецкие поэты не считали для себя позором писать на своем языке, равно как и кастильские и даже бискайские. Впрочем, сеньор, мне представляется, что сын ваш плохого мнения не о самой испанской поэзии, а только о поэтах, пишущих по-испански и не знающих других языков и наук, которые украшают, пробуждают и поддерживают природное дарование; но и в этом он, вероятно, заблуждается, ибо — по справедливому замечанию — поэтом нужно родиться: это означает, что прирожденный поэт уже из чрева матери выходит поэтом; его признание предопределено свыше, и без образования и без знания искусства он творит произведения, на которых оправдывается изречение: est Deus in nobis 2 и т.д. Я еще прибавлю, что прирожденный поэт, помогающий себе искусством, превзойдет и станет лучше того поэта, который достигает этого звания одним только изучением искусства; и это потому, что искусство не может превзойти природы, — оно может только усовершенствовать ее; так что, присоединив к природе искусство и к искусству природу, можно воспитать совершеннейшего поэта. Вывод из всей моей речи, сеньор идальго, таков: пусть ваша милость не препятствует своему сыну идти в ту сторону, куда его влечет его звезда, а так как, несомненно, он добрый школяр, и уже успел благополучно подняться на первую ступень наук, то есть овладеть языками, то, конечно, он собственными силами взойдет и на вершину светской литературы, которая столь же приличествует дворянину в плаще и при шпаге и столь же его украшает, возвеличивает и прославляет, как митры — епископов или мантии — испытанных юрисконсультов. Если ваш сын станет писать сатиры, оскорбительные для других людей, то отчитайте его, ваша милость, накажите его и разорвите его стихи; но если он начнет сочинять нравоучения в духе Горация и будет в них бичевать пороки вообще с таким же изяществом, как и римский поэт, то похвалите его, ибо поэтам дозволено писать против зависти и клеймить в стихах завистников, а также и прочие пороки, при условии не касаться личностей; хотя есть и такие поэты, которые, ради удовольствия сказать какое-нибудь злое словцо, готовы подвергнуться опасности изгнания на острова Понта. Если поэт целомудрен в жизни, он целомудрен и в стихах; перо есть язык души; каковы замыслы, зарождающиеся в душе поэта, таковы и его писания; и, когда короли и князья видят, что чудесной наукой поэзии владеют люди мудрые, добродетельные и серьезные, они почитают, уважают и одаряют их и даже венчают поэтов листьями того дерева, которое никогда не поражает молния, в знак того, что никто не смеет обидеть поэта, чье чело украшено этим венцом славы.
Дворянин в зеленом плаще был поражен рассуждениями Дон Кихота и притом настолько, что его первоначальное предположение о безумии нашего рыцаря начало рассеиваться. В самой середине этой беседы Санчо, которому этот разговор пришелся не по вкусу, отъехал в сторону от дороги, чтобы попросить молока у пастухов, доивших поблизости своих овец; и вот, когда идальго, крайне удовлетворенный умом и красноречием Дон Кихота, собирался возобновить с ним беседу, рыцарь поднял голову и увидел, что навстречу им по дороге едет повозка, разукрашенная королевскими флагами; решив, что судьба посылает ему новое приключение, он громким голосом позвал Санчо и приказал ему подать шлем. Санчо, услышав, что его зовут, оставил пастухов, поспешно пришпорил своего Серого и подъехал к своему господину, с которым тут же произошло ужасное и нелепое приключение.
1
Зарабатывая на хлеб (лат.).2
Бог обитает в нас (лат.).
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.