Глава XXIV
в которой рассказывается о тысяче разных пустяков, столь же вздорных, сколь и необходимых для правильного понимания этой великой истории
Тот, кто перевел эту великую историю с подлинника, написанного первым ее автором Сидом Аметом Бененхели, заявляет, что, дойдя до главы, повествующей о приключении в пещере Монтесиноса, он нашел на полях рукописи следующие собственноручные примечания самого Амета:
«Я никак не могу понять и убедить себя в том, чтобы с доблестным Дон Кихотом точка в точку случилось все описанное в предыдущей главе. И вот по какой причине: все приключения, случившиеся с ним до сих пор, были возможны и правдоподобны; но я не могу счесть достоверным приключение в пещере, — настолько оно переходит границы разумного. Равным образом я не в состоянии думать, что Дон Кихот солгал, ибо он — самый правдивый и самый благородный рыцарь своего времени; он не произнес бы лжи, даже если бы его изрешетили стрелами. С другой стороны, я отмечаю, что он рассказывал об этом приключении со всеми вышеприведенными подробностями, а между тем он не мог придумать в столь короткое время такой огромный ворох нелепостей; итак, если это приключение кажется подложным, то не моя в том вина; передавая его, я не утверждаю ни того, что оно ложно, ни того, что оно подлинно. Читатель, ты человек разумный, — суди же сам, как тебе вздумается, а я не могу и не должен ничего больше прибавлять; впрочем, нам достоверно известно, что перед самой своей кончиной и смертью Дон Кихот, по слухам, отрекся от этого приключения и объявил, что он сочинил его, ибо ему казалось, что оно отлично сходится и согласуется со всеми происшествиями, о которых он читал в романах». И далее Бененхели продолжает так свое повествование:
Ученый грамотей был поражен дерзостью Санчо Пансы и терпеливостью его господина, но решил, что кротость, проявленная в ту пору Дон Кихотом, вызвана радостью свиданья его с сеньорой Дульсинеей Тобосской, хотя бы даже и очарованной; не будь этого, слова и рассуждения Санчо Пансы навлекли бы на него град палочных ударов, ибо, по мнению грамотея, оруженосец вел себя со своим господином не без наглости.
— Я считаю, сеньор Дон Кихот Ламанчский, — обратился он к нашему рыцарю, — что я совершил с вашей милостью весьма удачное путешествие, ибо за это время я приобрел четыре вещи: во-первых, я познакомился с вашей милостью, а это я считаю великим счастьем; во-вторых, я узнал, что таится в пещере Монтесиноса и каковы были превращения Гвадианы и лагун Руидеры, а все это мне пригодится для моего Испанского Овидия, над которым я сейчас работаю; в-третьих, я узнал, что игральные карты очень древнего происхождения и что, во всяком случае, они были уже известны во времена Карла Великого, — так, по крайней мере, можно заключить из слов вашей милости: ибо вы сказали, что после длинной речи, обращенной Монтесиносом к Дурандарте, тот проснулся и вскричал: «Нечего падать духом, и давай снова стасуем картишки!», а ведь очарованный не мог бы знать таких слов и выражений, если бы они еще до его околдования не существовали во Франции во времена вышеупомянутого императора Карла Великого. Эта справка придется мне как раз кстати для другой книги, которую я готовлю к печати: Дополнение к Вергилию Полидору «Об изобретениях древности»; мне кажется, что в своем сочинении автор забыл сообщить о происхождении карт, и вот, я сообщу об этом, и это будет иметь огромную важность, особенно если я сошлюсь на столь серьезного и правдивого автора, как сеньор Дурандарте; в-четвертых, я узнал достоверные сведения об истоках реки Гвадианы, чего до сих пор не знал никто на свете.
— Ваша милость вполне права, — ответил Дон Кихот, — но мне бы хотелось знать, кому собираетесь вы посвятить ваши книги, если только Господь пошлет вам свою милость и вы получите разрешение их напечатать, в чем я, однако, сомневаюсь.
— Найдутся в Испании знатные сеньоры и гранды, кому их можно будет посвятить, — ответил грамотей.
— Их не так много, — возразил Дон Кихот, — я не хочу сказать, что они не заслуживают посвящений, но они отказываются от них, чтобы не быть обязанными вознаграждать, как должно, авторов за их труд и любезность. Но я знаю одного вельможу, который один может заменить всех уклоняющихся от этой чести, и притом с такими преимуществами, что, если бы я вздумал их перечислять, я бы, наверное, заронил зависть в иное великодушное сердце; но мы поговорим об этом в другое, более подходящее время, а теперь подумаем о том, где бы нам устроиться на ночлег.
— Поблизости отсюда находится пустынь, — ответил грамотей, — в ней живет один отшельник; говорят, что раньше он был солдатом, и про него ходит слух, что он добрый христианин, мудрый и крайне сострадательный. Неподалеку от его пустыни стоит небольшой домик, который он построил собственными трудами; хоть он и невелик, но место для постояльцев найдется.
— А нет ли случайно у этого отшельника кур? — спросил Санчо.
— Почти все отшельники в них себе не отказывают, — ответил Дон Кихот, — ибо отшельники нашего времени мало похожи на аскетов, которые жили в пустыне Египетской, одевались в пальмовые листья и питались кореньями. И не подумайте, что, хваля старых отшельников, я хочу сказать дурное о новых; я говорю только, что в настоящее время они умерщвляют плоть не столь сурово и жестоко, как это делали в минувшие времена; несмотря на это, отшельники нашего времени очень хороши, по крайней мере, я считаю их таковыми; а если допустить самое худшее, то и лицемеры, притворяющиеся добродетельными, творят гораздо меньше зла, чем откровенные грешники.
Беседуя таким образом, они увидели какого-то человека, который шел к ним навстречу с большой поспешностью, погоняя перед собой мула, нагруженного пиками и алебардами. Поравнявшись, он поклонился и прошел мимо. Дон Кихот сказал ему:
— Остановитесь, добрый человек; мне кажется, вы идете быстрее, чем этого хотелось бы вашему мулу.
— Я не могу останавливаться, сеньор, — ответил человек, — вы видите, я везу оружие, которое завтра же понадобится, поэтому я не должен задерживаться, а засим прощайте. Но ежели вам угодно знать, для какой надобности я его везу, то имейте в виду, что сегодня ночью я остановлюсь на ночлег в гостинице, находящейся около пустыни отшельника; если вы едете в ту же сторону, мы там встретимся, и я расскажу вам чудеса, а пока еще раз прощайте.
И он так погнал своего мула, что Дон Кихот не успел даже спросить, какие чудеса он собирается им рассказать; а так как он был порядком любопытен и его вечно разбирало желание узнать что-нибудь новое, то он решил немедленно тронуться в путь и провести ночь в гостинице, не заезжая к отшельнику, хотя грамотей предпочитал переночевать именно там.
Так они и сделали: сели на лошадей, поехали по прямой дороге к гостинице и прибыли туда уже под вечер. Грамотей сказал Дон Кихоту, что не худо было бы завернуть к отшельнику и выпить стаканчик. Едва услышав это, Санчо Панса повернул своего Серого в сторону пустыни, и Дон Кихот с грамотеем последовали за ним; но, видно, злая судьба Санчо устроила так, что отшельника не было дома, как заявила им послушница, которую они застали в пустыне. Они спросили у нее винца подороже; она ответила, что у отца отшельника вина нет, но что ежели они желают воды по дешевой цене, то она напоит их с великим удовольствием.
— Если бы мне хотелось воды, — ответил Санчо, — так мало ли по дороге колодцев, где можно напиться. Ах, свадьба Камачо и изобилие дома дона Диего, — сколько раз еще мне придется о вас жалеть!
С тем они и покинули пустынь и направились к гостинице; проехав небольшое расстояние, они встретили одного юношу, который шагал в том же направлении, но не слишком быстро, что позволило им нагнать его. Он держал на плече шпагу, а к ней был привязан узелок или сверток, в котором, по-видимому, находилось его платье; должно быть, там были шаровары, короткий плащ и несколько сорочек, ибо на себе он имел куртку из бархата, смахивающего на атлас, и выпущенную наружу рубашку; на нем были шелковые чулки и башмаки с четырехугольными носками, по столичной моде; лет ему было восемнадцать-девятнадцать, лицо веселое, движения ловкие; он напевал сегидилью, чтобы не было скучно идти. Когда наши путники с ним поравнялись, он как раз кончил одну песенку, которую грамотей запомнил; вот что в ней говорилось:
На войну меня гонит злодейка-нужда.
А достал бы я денег, — остался б тогда.
Первый взял слово Дон Кихот и сказал:
— Вы путешествуете совсем налегке, ваша милость, любезный сеньор. Куда путь держите? Скажите нам, если вам не трудно.
На это юноша ответил:
— Путешествую я так налегке из-за жары да и по бедности, а отправляюсь я на войну.
— Из-за жары — это я понимаю, — сказал Дон Кихот, — но почему по бедности?
— Сеньор, — ответил юноша, — в этом узелке у меня лежат бархатные шаровары, парные к моей куртке; если я изношу их в пути, мне нельзя будет нарядиться в них в городе, а у меня нет денег на покупку новых; поэтому-то, да еще для того, чтобы было прохладнее, я и путешествую в таком виде; я направляюсь в ставку пехотных полков, которая расположена в двенадцати милях отсюда; я запишусь в солдаты, а уж там найдется, на чем доехать до порта, где нас посадят на корабли; говорят, что это будет в Картахене. Я предпочитаю иметь господином и хозяином короля и служить ему на войне, чем состоять при каком-нибудь прижимистом придворном.
— Ваша милость, наверное, получила с последнего места какую-нибудь награду? — спросил грамотей.
— Если бы я служил испанскому гранду или иной знатной особе, — ответил юноша, — то я бы, наверное, ее получил, ибо служба у именитых людей имеет большие преимущества; их домочадцы обычно сразу проходят в поручики, капитаны или получают хорошие наградные, а мне, злополучному, пришлось служить разного рода ищущим и алчущим получить место и состоять на таких скудных харчах и на таком бедном жалованье, что половина его уходила на крахмаленье воротника; было бы чудом, если бы такой кочующий паж, как я, докочевал хотя бы до маленького счастья.
— Но, ради Бога, скажите мне, дружок, — спросил дон Кихот, — неужели за все годы вашей службы вы так и не получили ливреи?
— У меня их было две, — ответил паж, — но, когда послушник уходит из монастыря и не желает постригаться в монахи, с него снимают рясу и возвращают ему его прежнее платье. Точно так поступили со мной и мои господа: когда они кончали дела, ради которых приезжали ко двору, и возвращались восвояси, им незачем было больше чваниться, и ливрею у меня отбирали.
— Вот уж истинная espilorchería 1, как говорят итальянцы, — сказал Дон Кихот, — и все же вы должны считать великим для себя счастьем, что вам удалось покинуть столицу со столь похвальным намерением, ибо нет на свете дела более почетного и полезного, чем, во-первых, служить Богу, а затем нашему законному господину — королю, особенно же на военной службе; на ней мы достигаем если не большего богатства, то, во всяком случае, большей чести, чем занимаясь науками, как я уже неоднократно об этом говорил; и хотя науки чаще приводили к майоратам, чем военное дело, все же военные обладают каким-то неуловимым превосходством над учеными и вполне понятным блеском, ставящим их выше всех других людей. И запомните хорошенько то, что я вам сейчас скажу, ибо оно послужит вам к великой пользе и утешению в испытаниях: отгоняйте от себя мысль о том, что вас могут постигнуть несчастья, ибо худшее из них всех есть смерть, а если смерть ваша будет доблестной, то вы должны почитать ее величайшим благом. У храброго римского императора Юлия Цезаря однажды спросили, какую смерть он считает наилучшей. Он ответил, что лучше всего смерть неожиданная, внезапная и непредвиденная; и хотя он ответил как язычник, лишенный познания истинного Бога, но все же он сказал хорошо, ибо показал себя выше человеческих слабостей; ведь если даже воин и будет убит в первой же стычке и схватке ядром из пушки или взорвавшейся миной, — не все ль равно? Умирать, так умирать, — и дело с концом. По словам Теренция, солдат, убитый на поле брани, достойнее солдата, который, будучи здравым и невредимым, обращается в бегство; и тот воин достигнет славы, который повинуется своим капитанам и прочим начальникам. И запомните, сын мой, что приличнее солдату пахнуть порохом, чем мускусом; и если старость застигнет вас за исполнением вашего благородного ремесла, она будет бессильна лишить вас чести, хотя бы вы были покрыты ранами, увечны и хромы; даже бедность не уменьшит вашей славы; тем более, что в настоящее время уже принимаются меры к тому, чтобы старые и увечные воины получали помощь и содержание; ибо недостойно обращаться с ними, как с неграми, с которыми обычно бывает, что, когда они состарятся и не в силах больше служить, господа отпускают их и возвращают им свободу, и, выгоняя их из дому, под видом вольноотпущенных, на самом деле отдают их в рабство голоду, от которого несчастных может освободить одна лишь смерть. Вот и все, что я хотел вам сказать, а теперь садитесь на круп моего коня: я довезу вас до постоялого двора, и там мы вместе поужинаем, а завтра вы поедете дальше, и да пошлет вам Бог счастливый путь, как того заслуживает ваше благородное решение.
Паж отказался сесть на круп Росинанта, но согласился поужинать с нашими путниками на постоялом дворе; а в это время Санчо бормотал про себя:
— Господи, помилуй моего господина! Ну, как это возможно, чтобы этот самый человек, который только что сказал такое множество прекрасных вещей, мог утверждать, что он видел всякие невозможные нелепости в пещере Монтесиноса? Ну, да ладно, посмотрим, что будет.
К ночи подъехали они к постоялому двору, и Санчо обрадовался, увидев, что Дон Кихот, вопреки своему обыкновению, принял его не за замок, а за простой постоялый двор. Как только они вошли, рыцарь спросил хозяина, где тот человек, который вез пики и алебарды, и хозяин ответил, что он в конюшне расседлывает своего мула; грамотей и Санчо отвели туда же своих ослов, а Росинанту было предоставлено в конюшне самое лучшее место и самые лучшие ясли.
1
Скупость, скаредность (испанизированное итальянское).
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.