Глава XXV
в которой описывается происшествие с ослиным ревом и забавное приключение с кукольным театром, а также достопримечательные прорицания обезьяны-предсказательницы
Дон Кихот, как говорится, сидел на иголках, так не терпелось ему услышать о чудесах, о которых обещал ему рассказать человек, везший оружие. Он отправился за ним на конюшню, где, по словам хозяина, тот должен был находиться, нашел его и попросил во что бы то ни стало рассказать ему не потом, а сейчас же, что́ он обещал рассказать.
Человек ответил:
— О таких чудесах нельзя рассказывать стоя и торопясь; позвольте мне, ваша милость, добрый сеньор, задать корм моему мулу, и тогда я вам расскажу удивительные вещи.
— Если дело только за этим, — сказал Дон Кихот, — я вам сейчас подсоблю.
И тут же он принялся провеивать овес и чистить ясли; такое смирение заставило человека с еще большей готовностью исполнить его просьбу и начать свой рассказ; он уселся на завалинке, Дон Кихот — рядом с ним, и рассказчик, имея пред собой аудиторию и высокое собрание в составе грамотея, пажа, Санчо Пансы и хозяина гостиницы, начал так:
— Да будет известно вашим милостям, что в одной деревне, находящейся в четырех с половиной милях от этого постоялого двора, случилось однажды, что у рехидора пропал осел; подстроила эту штуку хитрая девчонка, его служанка (но об этом слишком долго рассказывать), и, несмотря на все старания этого рехидора, отыскать осла было невозможно. Прошло около двух недель со времени пропажи — так, по крайней мере, говорят и рассказывают в деревне, — и однажды, когда рехидор, потерявший осла, стоял на площади, вдруг подходит к нему другой рехидор из того же села и говорит: «Что вы мне подарите, кум? Ваш осел объявился». — «Обещаю вам, кум, подарочек, и не плохой, — ответил тот, — только скажите, где же он объявился?» — «Сегодня утром в лесу, — ответил второй рехидор, — он был без седла и без всякой упряжи и выглядел таким тощим, что жалко было на него смотреть; я хотел погнать его перед собой и привести к вам, но он сделался таким диким и пугливым, что, когда я подошел к нему, он бросился бежать и скрылся в самой чаще леса; если хотите, пойдемте вместе в лес, только позвольте мне сперва отвести мою ослицу домой, — я сейчас вернусь». — «Вы доставите мне большое удовольствие, — сказал первый, — и я постараюсь отплатить вам тою же монетой». Вот каким манером и с какими подробностями рассказывают об этом случае все те, кому он доподлинно известен. Итак, оба рехидора рука об руку отправились пешком в лес; и, подойдя к тому месту, где они надеялись найти осла, они увидели, что его там нет, и хотя они искали его повсюду кругом, но так и не нашли. Убедившись, что осел исчез, рехидор, видевший животное утром, сказал другому: «Послушайте, кум, мне пришла в голову одна мысль, с помощью которой мы, без всякого сомнения, отыщем беглеца, хотя бы находился он не в недрах леса, а в недрах самой земли; я замечательно умею реветь по-ослиному, и если вы тоже немного в этом сведущи, то считайте, что дело наше выиграно». — «Немного — говорите вы, кум? — ответил тот, — клянусь Богом, я в этом искусстве никому не уступлю, даже самому ослу». — «Мы сейчас это увидим, — сказал второй рехидор, — а мысль моя такая: вы пойдете по лесу в одну сторону, а я в другую, и таким образом мы обойдем его кругом и время от времени будем реветь: то вы, то я; тогда осел наверное нас услышит и, если он только в лесу, ответит нам своим ревом». На это рехидор, потерявший осла, ответил: «Уверяю вас, кум, что мысль ваша превосходна и делает честь вашему глубокому уму». Тут они расстались, как было условлено, и случайно вышло так, что они заревели почти в одно и то же время; каждый из них был обманут ревом другого, и они побежали навстречу друг другу, полагая, что осел уже нашелся; когда они встретились, первый рехидор сказал: «Неужели, кум, это ревел не мой осел?» — «Нет, — ответил тот, — это я ревел». — «Ну, признаюсь, — сказал первый, — что коль дело дойдет до рева, то между вами, кум, и ослом не будет никакой разницы, ибо я в жизнь свою не видел и не слышал ничего более совершенного». — «Этих похвал и комплиментов, — ответил рехидор, придумавший план, — вы заслуживаете более, чем я, кум; клянусь Богом, моим создателем, вы дадите два очка вперед самому искусному и опытному ревуну на свете: вы голос ведете высоко, держите такт и меру, быстро и часто делаете короткие выдохи, одним словом, я признаю себя побежденным и вручаю вам пальму первенства и превосходства в этом редкостном искусстве». — «Знаете ли, кум, — ответил первый рехидор, — теперь я буду о себе лучшего мнения, чем был до сих пор, и буду думать, что и я кое-что умею, раз у меня открылся такой талант; конечно, я и раньше знал, что реву хорошо, но никто до сих пор не говорил мне, что я в этом деле достиг совершенства». — «А я скажу еще, — ответил второй, — сколько редких талантов погибает на свете и не находит себе применения, потому что люди не умеют ими пользоваться!» — «Но и наши таланты, — ответил первый, — могут пригодиться только в редких случаях, вот вроде теперешнего, да и то дай Бог, чтобы они принесли нам пользу». После этой беседы они опять разошлись и принялись реветь, и каждый раз снова ошибались и бежали навстречу друг другу, пока, наконец, не решили реветь по два раза подряд, чтобы было понятно, то ревут они, а не осел. Так обошли они весь лес, на каждом шагу ревя дважды, а заблудившийся осел все не подавал признаков жизни. Да и как ему, несчастному и злополучному, было это сделать, когда в конце концов в самой чаще леса они нашли его съеденным волками? Увидев это, хозяин осла сказал: «А я-то удивлялся, что он не отвечает. Не будь он мертв, он бы, наверное, заревел, услышав нас, — на то он и осел. Но все же я считаю, кум, что недаром потратил время на поиски осла, хоть и нашел его издохшим: зато я слышал, с каким изяществом вы ревете». — «В добрый час, кум, — ответил другой, — хорошо поет аббат, но и монашек от него не отстает». — Разочарованные и охрипшие, вернулись они в деревню и там рассказали своим друзьям, соседям и знакомым обо всем, что с ними случилось, когда они искали осла, и каждый расписывал, как изящно ревет по-ослиному его кум; все об этом узнали и молву распространили по всей округе; а дьявол, который не дремлет и любит сеять и насаждать вражду и раздоры, где ему только вздумается, пуская по ветру сплетни и из пустяков создавая чудища, наладил и подстроил следующее: сто́ит теперь людям из соседних деревень увидеть кого-нибудь из нашего села, как тотчас же принимаются они реветь, издеваясь, таким образом, над ревом наших рехидоров. Вмешались в дело ребятишки, и попали мы в пасть и когти ко всем дьяволам ада; ослиный рев перекатывается из села в село, а наших односельчан ныне все так заприметили, то отличают их все равно, как негров среди белых; эта шутка превратилась в настоящее бедствие, и, уже много раз осмеянные, наши выходили на бой с пересмешниками, вооружившись и в полном боевом порядке; не удерживает их ни король, ни рух, ни страх, ни совесть. Кажется, что завтра или послезавтра мои односельчане — они-то и есть пострадавшие — собираются в поход против жителей другой деревни, в двух милях от нашей, которые особенно нас преследуют. И, чтобы нам было чем вооружиться, я ездил закупать пики и алебарды, которые вы видели. Вот об этих-то чудесах я и обещал вам рассказать. Если же это не кажется вам чудесным, то все равно я ничего больше не знаю.
Так закончил свою повесть добрый крестьянин. В эту минуту в дверях гостиницы появился человек, весь костюм которого — чулки, штаны и куртка — был из верблюжьей шерсти, и громким голосом спросил:
— Сеньор хозяин, не найдется ли для меня местечка? Тут со мной приехала обезьяна-предсказательница и куклы, разыгрывающие освобождение Мелисендры.
— Черт побери, — воскликнул хозяин, — да ведь это сеньор маэсе Педро! Мы проведем славный вечерок.
Я забыл вам сказать, что левый глаз и почти половина щеки маэсе Педро были заклеены пластырем из зеленой тафты, так что можно было подумать, что вся левая сторона его лица поражена какой-то болезнью. Хозяин продолжал:
— Добро пожаловать, ваша милость, сеньор маэсе Педро. Да где же ваша обезьянка и раёк? Почему я их не вижу?
— Они сейчас подъедут, — отвечал человек в верблюжьей шерсти, — я поехал вперед, чтобы узнать, нельзя ли у вас переночевать.
— Да я бы отказал самому герцогу Альбе, чтобы устроить ночлег сеньору маэсе Педро, — ответил хозяин. — Тащите сюда обезьяну и раёк; у меня сегодня вечером есть постояльцы, которые охотно заплатят, чтобы посмотреть на ваши куклы и на фокусы обезьяны.
— Ну, в добрый час, — ответил человек с пластырем на глазу, — а я сбавлю цену, и с меня будет довольно, если мне оплатят мои расходы. Сейчас пойду и подвезу сюда тележку с обезьяной и раёшным театром.
С этими словами он вышел из постоялого двора. А Дон Кихот сейчас же спросил хозяина, кто такой маэсе Педро и какой у него раёк и обезьяна?
На это хозяин ответил:
— Это знаменитый раешник, который уж давно разъезжает по арагонской Ламанче и представляет, как доблестный Гайфе́рос освободил Мелисендру; за многие годы в этих провинциях нашего королевства мы не видали представления более занимательного и лучше разыгранного. Возит он с собой также и обезьяну, редкостному искусству которой могут позавидовать не только обезьяны, но и люди: если вы ее о чем-нибудь спрашиваете, она внимательно вас выслушивает, потом быстро вскакивает на плечо своего хозяина, и, наклонившись к его уху, шепчет ему ответ на ваш вопрос, а маэсе Педро повторяет его вслух; она гораздо более сведуща в том, что было, чем в том, что будет; и хотя она не всегда и не во всем попадает в точку, но в общем ошибается редко, так что все мы полагаем, что в нее вселился дьявол. Каждый вопрос стоит два реала, если обезьяна ответит, то есть, я хочу сказать, если ответит ее хозяин, после того как она пошепчет ему на ухо: по этой причине ходит слух, что маэсе Педро очень богат; он — человек galante 1, как говорят в Италии, и bon compaсo 2, живет себе припеваючи, болтает за шестерых и пьет за дюжину, и все это за счет своего языка, обезьяны и райка.
Тут возвратился маэсе Педро с тележкой, в которой находился раек и сидела большая бесхвостая обезьяна, с задом, как из войлока, но, впрочем, недурная собой. Увидев ее, Дон Кихот тотчас же спросил:
— Скажите мне, ваша милость, сеньора предсказательница, qué peje pillamo? 3 Что с нами сбудется? Вот вам два реала.
И он велел Санчо передать их маэсе Педро, но тот ответил сам вместо обезьяны и сказал:
— Сеньор, этот зверь не отвечает и не сообщает ничего, что касается будущего; он знает кое-что о прошлом и немного о настоящем.
— Черт побери! — воскликнул Санчо. — Да я и гроша не дам за то, чтобы мне гадали о моем прошлом; кому же лучше об этом знать, как не мне самому? А платить, чтобы мне сказали то, что я сам знаю, было бы величайшей глупостью. Но раз обезьяна знает о настоящем, так вот мои два реала, и пусть их обезьянья милость скажет мне, что в настоящую минуту поделывает моя жена Тереса Панса и чем она занимается.
Маэсе Педро не пожелал взять денег и сказал:
— Я не желаю получать вознаграждение до тех пор, пока я его не заработал.
Тут он дважды похлопал себя правой рукой по левому плечу, обезьяна мигом туда вскочила и, наклонив морду к уху своего хозяина, стала быстро-быстро пощелкивать зубами, — продолжалось это столько времени, сколько надобно чтобы прочитать «Верую». Затем она быстрым прыжком соскочила на землю, а маэсе Педро с величайшей поспешностью упал на колени перед Дон Кихотом и, обнимая его ноги, сказал:
— Я обнимаю ваши ноги поистине так же, как я обнял бы Геркулесовы Столпы, о достославный воскреситель преданного забвению странствующего рыцарства! О рыцарь Дон Кихот Ламанчский, чьи доблести превосходят всякую хвалу, о утешение слабых, опора падающих, поддержка павших, посох и отрада всех несчастных!
Дон Кихот остолбенел, Санчо был ошеломлен, грамотей изумлен, паж поражен, крестьянин-ревун озадачен, хозяин смущен, одним словом, все слышавшие слова раешника были потрясены, а тот продолжал:
— А ты, добрый Санчо Панса, лучший оруженосец лучшего в мире рыцаря, радуйся, ибо твоя добрая жена Тереса жива и здорова и в настоящую минуту расчесывает фунт льна, а для большей точности я прибавлю, что слева от нее стоит кувшин с отбитым горлышком, а в нем порядочная толика вина, чтоб не скучно было работать.
— Этому мне не трудно поверить, — ответил Санчо, — она у меня баба блаженная, и, не будь она такой ревнивой, я не променял бы ее даже на великаншу Андандону, которая, по словам моего господина, была женщиной отменной и пользительной; моя Тереса любит сладко пожить, хотя бы даже за счет своих наследников.
— Теперь я могу сказать, — перебил его Дон Кихот, — что тот, кто много читает и много странствует, много что видит и много что узнает. Говорю я это вот к чему: ну, кто бы мог меня когда-нибудь убедить в том, что на свете есть обезьяны-предсказательницы, как это я сейчас видел собственными глазами? Да, я тот самый Дон Кихот Ламанчский, которого назвал этот славный зверь, хоть он и переусердствовал немного в похвалах мне; но, каковы бы ни были мои достоинства, я благодарю Небо за то, что оно одарило меня мягкой и сострадательной душой, склонной всем оказывать добро и никому не делать зла.
— Если бы у меня были деньги, — сказал паж, — я спросил бы у сеньоры обезьяны, что ждет меня в предстоящих мне странствиях.
На это маэсе Педро, тем временем уже вставший с колен, ответил:
— Я уже говорил вам, что этот зверек не предсказывает будущего, а ежели бы предсказывал, так вам бы и деньги не понадобились, ибо я пожертвовал бы любой наживой на свете, лишь бы угодить присутствующему здесь среди нас сеньору Дон Кихоту. Ну, а теперь, из уважения к нему и чтобы доставить ему удовольствие, я приготовлю своей раек и дам бесплатное представление для всех находящихся на постоялом дворе.
Услышав это, хозяин необычайно обрадовался и указал, где удобнее расставить театр, что и было в одну минуту исполнено.
Дон Кихот, однако, был не очень доволен прорицаниями обезьяны, ибо ему казалось, что не подобает обезьяне отгадывать будущее или прошлое; и вот, пока маэсе Педро устраивал свой раёк, Дон Кихот отвел Санчо в уголок конюшни и, убедившись, что никто его не слышит, сказал ему:
— Послушай, Санчо, я хорошо присмотрелся к необычайному искусству этой обезьяны и пришел к заключению, что, несомненно, ее хозяин, этот маэсе Педро, состоит в тесном тайном договоре с дьяволом.
— Если он стоит в тесном дворе, да еще с дьяволом, — ответил Санчо, — то уж наверное там должно быть грязновато: только какая польза этому самому маэсе Педро шляться по таким дворам?
— Ты меня не понял, Санчо: я хотел сказать, что он, должно быть, состоит в союзе с дьяволом, и тот сообщает обезьяне эту способность, а хозяин зарабатывает таким образом свой хлеб; и, когда он разбогатеет, ему придется отдать черту свою душу, ибо враг рода человеческого только этого от людей и домогается. А думаю я это потому, что обезьяна гадает только о прошлом и настоящем, чертова же премудрость распространяется только на это: о будущем дьявол знает лишь по догадкам, да и то не всегда, ибо одному Господу Богу дано знать времена и сроки, и для Него не существует ни прошлого, ни будущего, а только одно настоящее. А раз это так, то ясно, что обезьяна говорит по наущению дьявола, и меня удивляет, как на нее до сих пор не донесли святой инквизиции, не подвергли допросу и не выяснили в точности, какая сила внушает ей прорицания; я уверен, что эта обезьяна не астролог и что ни она, ни ее хозяин не умеют чертить так называемые вещие фигуры, которые в настоящее время так распространены в Испании, что каждая кумушка, каждый паж или сапожник, починяющий старую обувь, воображают, будто составить гороскоп не труднее, чем разложить пасьянс, и своим враньем и невежеством губят, таким образом, изумительные истины этой науки. Я знаю одну даму, которая спросила у какого-то астролога, затяжелеет ли ее комнатная собачка и будут ли у нее щенки, а если будут, то сколько и какой масти. Сеньор прорицатель начертил гороскоп и ответил, что собачка затяжелеет и родит трех щенков, одного зеленого, другого красного, а третьего пестренького, но при том только условии, если сучка эта зачнет между одиннадцатью и двенадцатью часами пополудни или пополуночи и если это случится в понедельник или в субботу; а случилось так, что через два дня собачка околела от несварения желудка; между тем сеньор прорицатель прослыл в этом селении искуснейшим астрологом, каковым званием обычно наделяются все или почти все предсказатели.
— И все-таки, — возразил Санчо, — мне бы хотелось, чтобы ваша милость велела маэсе Педро спросить у обезьяны, правда ли было все то, что с вашей милостью приключилось в пещере Монтесиноса, ибо я продолжаю думать, — не в обиду будь сказано вашей милости, — что все это было обманом и выдумкой или, в лучшем случае, сонным видением.
— Все возможно, — ответил Дон Кихот, — но я все-таки последую твоему совету, хоть мне и придется из-за этого совершать маленький грех.
В это время появился маэсе Педро, который сказал Дон Кихоту, что раёк уже готов и что он просит его посмотреть на представление, ибо оно того заслуживает. Дон Кихот изложил ему свое желание и попросил немедленно спросить обезьяну, произошло ли то, что он видел в пещере Монтесиноса, на самом деле, или это ему только приснилось, ибо ему лично кажется, что тут сплелись и сон и явь. Маэсе Педро, не отвечая на это ни слова, привел обезьяну, посадил ее перед Дон Кихотом и Санчо и сказал:
— Послушайте, сеньора обезьяна, этот рыцарь желает узнать, правда или ложь те события, которые приключились с ним в пещере, называемой «Монтесинос»?
Тут он подал свой привычный знак, обезьяна вскочила ему на левое плечо и, казалось, стала что-то шептать ему на ухо, после чего маэсе Педро сказал:
— Обезьяна говорит, что одна часть из того, что ваша милость видела и пережила в вышеупомянутой пещере, — ложь, а другая — правдоподобна; вот и все, что она об этом знает, и ничего другого на ваш вопрос она ответить не может; а если вашей милости угодно узнать поподробнее, то подождите до будущей пятницы, когда она будет отвечать на все вопросы, а теперь ее способность отгадывать кончилась и, как она сказала, не вернется к ней раньше пятницы.
— Ну, а что я говорил? — промолвил Санчо, — ведь я никак не мог поверить вашей милости, чтобы все, что, по вашим словам, случилось с вами, сеньор мой, в пещере, было правдой или хоть бы наполовину правдой.
— Будущее это покажет, Санчо, — ответил Дон Кихот, — ибо время обнаруживает все и выводит на свет солнца все тайны, хотя бы они были скрыты в самых недрах земли; ну, а теперь довольно об этом и пойдем смотреть на представление доброго маэсе Педро; я уверен, что у него припасена какая-нибудь новинка.
— Какая-нибудь новинка! — вскричал маэсе Педро. — В моем райке имеется шестьдесят тысяч новинок; уверяю вас, ваша милость, сеньор мой Дон Кихот, что мой раёк — одна из самых достопримечательных вещей, существующих ныне на свете, и operibus credite, et non verbis 4. Ну, а теперь живо за дело: час уже не ранний, а нам предстоит еще много сделать, рассказать и показать.
Дон Кихот и Санчо послушались и отправились туда, где уже стоял раёк; он был открыт и со всех сторон окружен зажженными восковыми свечами, при свете которых он выглядел пышным и блестящим. Маэсе Педро уселся внутри балагана, так как он должен был двигать куклы, а перед сценой поместился мальчик, его помощник, чтобы разъяснять и толковать всей тайны этого представления; в руке он держал палочку, которой указывал на выходящие фигуры.
Все находившиеся на постоялом дворе частью уселись, частью остались стоять перед балаганом, причем Дон Кихот, Санчо, паж и грамотей заняли лучшие места, и мальчик стал объяснять, а что именно — это услышит или увидит тот, кто выслушает мальчика или прочтет следующую главу.
1
Истинно благородный, галантный, обходительный (итал.).2
Добрый малый (итал.).3
Какую рыбку ловим? (искаж. итал.).4
Верьте делам моим (лат.).
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.