Глава XXVI
в которой продолжается забавное приключение с кукольным театром, а также рассказывается о других вещах, поистине превосходных
Замолкли все, тирийцы и троянцы, — я хочу сказать, что все, смотревшие на сцену, с нетерпением ожидали, когда мальчик начнет объяснять все эти чудеса, как вдруг за сценой послышались звуки множества литавр, труб и грохот пушек; шум этот вскоре прекратился, и тотчас же мальчик возвысил голос и начал так:
«Правдивая история, которую мы представим вашим милостям, взята слово в слово из французских хроник и испанских романсов, которые на устах у всех, не только взрослых, но и мальчишек, бегающих по улицам. В ней рассказывается о том, как сеньор дон Гайферос освободил свою супругу Мелисендру, которая была в плену в Испании и находилась во власти мавров, в городе Сансуэнье — так в те времена назывался город Сарагоса: посмотрите, сеньоры, вот и сам дон Гайферос играет в шашки, как об этом поется:
Сидит, играет в шашки дон Гайферос
И позабыл совсем о Мелисендре.
А вот появляется другая фигура, с короной на голове и скипетром в руке, — это император Карл Великий, которого считали отцом этой самой Мелисендры; видя, что зять его бездельничает и ни о чем не заботится, он сердится и бранит его; обратите внимание, с каким напором и жаром он его бранит; можно подумать, что он собирается своим скипетром дать ему с полдюжины затрещин, а некоторые авторы утверждают даже, что он действительно отщелкал его, и притом здорово; он долго говорит зятю о том, что ему следует постараться освободить свою супругу, не то честь его подвергнется опасности, и в заключение прибавляет:
Я сказал: теперь подумай!
А ныне вы видите, ваши милости, что император поворачивает спину и оставляет сильно расстроенного дон Гайфероса, который, вне себя от гнева, швыряет далеко в сторону и доску и шашки и велит немедленно подать ему оружие: он просит своего двоюродного брата, дона Роланда, одолжить ему меч Дуриндан, а дон Роланд не желает одолжить меч, вместо этого предлагая сопровождать его в этом трудном походе, но наш храбрец, рассердившись, не желает на это согласиться; более того, он заявляет, что он один сумеет вызволить свою супругу, будь она заключена в самых глубоких недрах земли: с этими словами он уходит, вооруженный, дабы немедленно же пуститься в путь.
А теперь, сеньоры, обратите ваши взоры на виднеющуюся там башню, изображающую собой одну из башен Сарагосского замка, ныне именуемого Альхаферия; дама, что появляется на балконе, одетая по-мавритански, — это несравненная Мелисендра, которая частенько выходит сюда, посмотреть на дорогу, ведущую во Францию; так, мечтая о Париже и о своем супруге, утешается она в своем пленении.
А теперь поглядите на одну новую вещицу, до сих пор еще, пожалуй, и невиданную. Обратите внимание на этого мавра, который приложив палец к губам, потихоньку, осторожными шажками, сзади подходит к Мелисендре. Взгляните, как он целует ее прямо в губы, и как поспешно она начинает отплевываться и вытирать рот белым рукавом своей рубашки, и как она жалуется и с горя рвет на себе свои прекрасные волосы, словно они нанесли ей это оскорбление. Посмотрите также на важного мавра, сидящего на этой галерее, — это король Сансуэньи, Марсилий; он видел дерзость мавра, и, хотя тот его родственник и приближенный, он немедленно велит его арестовать, дать ему двести плетей и провести по тем улицам, по которым в таких случаях возят:
Впереди идут герольды,
Жезлоносцев сотня сзади.
Видите, вот они уже выходят, чтобы исполнить приговор, а между тем самое-то преступление случилось совсем недавно; это потому, что у мавров нет ни „вручения копии обвинения“, ни „вывоза на поверку с арестом“, как у нас».
— Малыш, эй малыш! — закричал тут Дон Кихот. — Излагайте вашу историю по прямой линии и не залезайте вы в эти кривые и пересекающие, ибо для того, чтобы вывести истину на свет Божий, потребны бывают и поверки и даже переповерки.
А маэсе Педро из-за сцены тоже сказал:
— Мальчик, не болтай лишнего, а делай, как велит тебе этот сеньор, — так-то будет вернее; тяни все на один лад и не занимайся контрапунктом, а то, знаешь, где тонко, там и рвется.
— Слушаю, — ответил мальчик и продолжал: «Появляется фигура в гасконском плаще, верхом на лошади, — это сам дон Гайферос; а вот и супруга его, уже успокоенная и удовлетворенная тем, что оскорбивший ее влюбленный мавр наказан, выходит на вышку башни и беседует со своим супругом, принимая его за неизвестного путника и произнося те же самые слова и речи, которые приводятся в романсе, где говорится:
Быть во Франции придется, —
О Гайферосе узнай.
Я не стану их воспроизводить, ибо многословие обычно порождает скуку; достаточно вам видеть, как дон Гайферос распахивает плащ, а Мелисендра радостными жестами дает нам понять, что она его узнала; и вот, мы видим, что она спускается с балкона, чтобы сесть на круп коня своего милого супруга! Но, о горе! Подол ее юбки зацепился за железный край балкона, и она повисла в воздухе и не в состоянии коснуться земли. Но посмотрите, как милостивое Небо выручает из величайших напастей: дон Гайферос приближается, схватывает ее, не думая о том, что ее роскошная юбка может прорваться, усилием руки заставляет спуститься на землю, одним махом сажает ее по-мужски на круп коня и велит держаться крепко, ухватившись за его плечи и скрестив руки у него на груди; он боится, чтобы она не свалилась, ибо сеньора Мелисендра не привыкла к подобным ска́чкам. Посмотрите, как ржет их конь в знак того, что он гордится, неся на спине столь доблестную и прекрасную ношу — своего господина и госпожу. Видите, как они делают поворот и выезжают из города и, радостные и веселые, скачут по пути в Париж? Поезжай с миром, о несравненная чета совершенных любовников, возвращайся благополучно на свою желанную родину, и да не помешает судьба счастливому твоему путешествию! Дай Бог, чтобы на радость вашим друзьям и родственникам вы прожили в мире и согласии остающиеся вам дни, и да равняются они веку Нестора».
Тут маэсе Педро во второй раз возвысил голос и сказал:
— Говори попроще, мальчик, не увлекайся, ибо всякая напыщенность нехороша.
Толкователь ничего ему не ответил и продолжал:
«Конечно, нашлись праздные соглядатаи, которые всегда все видят и которые заметили, как Мелисендра спустилась вниз и села на коня; они донесли об этом королю Марсилию, и тот велел немедленно забить тревогу; и посмотрите, как все это быстро происходит; вот уже на всех мечетях звонят в колокола, и весь город гудит от звона».
— Ну, уж это неверно! — вмешался тут Дон Кихот. — По части колоколов маэсе Педро, несомненно, промахнулся, ибо у мавров употребляются не колокола, а литавры и дульсайны, похожие на наши кларнеты; разговоры излишни: ударить в колокола в Сансуэнье — величайшая нелепость.
Услышав эти слова, маэсе Педро перестал звонить и сказал:
— Сеньор Дон Кихот, не обращайте внимания, ваша милость, на такие пустяки и не гоняйтесь за точностью, которой вы все равно не найдете. Ведь почти каждый день у нас представляют комедии, полные нелепостей и несуразностей, и, несмотря на это, они пользуются величайшим успехом, и зрители не только им хлопают, но восторгаются ими! Продолжай, мальчик, и пускай себе они говорят, что хотят; если даже у меня окажется столько нелепостей, сколько пылинок в солнечном луче, и то не беда; мне бы только набить себе карман.
— Что правда, то правда, — ответил Дон Кихот.
А мальчик продолжал:
«Посмотрите, какое множество блестящей конницы выступает из города в погоню за любовниками-христианами: гремят трубы, звучат дульсайны, грохочут литавры и барабаны. Я боюсь, что они догонят беглецов и приведут их обратно, прикрутив их к хвосту собственного коня, — какое это будет ужасное зрелище!»
Увидев перед собой столько мавров и услышав такой грохот, Дон Кихот подумал, что ему следовало бы помочь беглецам, он вскочил и громким голосом сказал:
— Я не допущу, покуда я жив, чтобы в моем присутствии была нанесена такая обида знаменитому рыцарю и неустрашимому любовнику, дону Гайферосу. Стой, подлая сволочь! Не смей гнаться и догонять его, — не то тебе придется иметь дело со мной!
И, перейдя от слов к делу, он обнажил свой меч, одним скачком очутился у сцены и с невиданной яростью и быстротой стал осыпать ударами кукольных мавров; он валил с ног, снимал головы, калечил и рассекал; а один раз он ударил наотмашь с такой силой, что, если бы маэсе Педро не присел на корточки, не съежился бы и не притаился, Дон Кихот снес бы ему голову с такой же легкостью, как если бы она была из марципана. Маэсе Педро закричал:
— Остановитесь, ваша милость, сеньор Дон Кихот, поймите, что вы валите с ног, рассекаете и убиваете не настоящих мавров, а фигурки из картона! Ах ты, Господи, горе мне бедному, ведь он изничтожит и погубит все мое достояние!
А Дон Кихот, несмотря на все, продолжал рубить, бить плашмя, наотмашь, обеими руками, и удары его сыпались градом. Вы не успели бы два раза прочесть «Верую», как весь раек валялся уже на земле, и все ниточки и куклы были разорваны и искрошены на кусочки, король Марсилий тяжело ранен, а у императора Карла Великого голова вместе с короной разрублена пополам. Все зрители и все высокое собрание пришли в смятение, обезьяна спаслась бегством на крышу, студент испугался, паж перетрусил, и даже сам Санчо Панса находился в величайшем страхе (когда буря прошла, он уверял, что никогда раньше не видел своего господина в таком бешеном гневе). Разгромив весь раёк, Дон Кихот немного успокоился и произнес:
— Хотел бы я в эту минуту видеть перед собой всех тех, кто не верит и не хочет верить, что странствующие рыцари приносят великую пользу человечеству; подумайте, что было бы со славным доном Гайферосом и прекрасной Мелисендрой, если бы я случайно не оказался здесь? Неверное, в эту самую минуту их уже настигли бы эти собаки и подвергли всяческим унижениям. Итак, да здравствует странствующее рыцарство превыше всего, ныне существующего на свете!
— В добрый час, пускай себе здравствует, — ответил жалобным голосом маэсе Педро, — а только мне пришла пора помирать: уж так я несчастен, что мне остается только сказать вместе с королем доном Родриго:
Был вчера страны владыкой,
А сегодня нет и башни,
Что своей назвать бы мог я.
Не прошло получаса и даже полминуты с той поры, когда я почитал себя властителем королей и императоров и когда мои конюшни, сундуки и мешки были наполнены огромным множеством коней и бесчисленными уборами, а теперь я разорен и унижен, беден и нищ, а что хуже всего, остался без обезьяны, и у меня скорее зубы вспотеют, чем я ее заполучу обратно; и все это случилось из-за безрассудной ярости этого сеньора рыцаря, который, по слухам, защищает сирот, восстанавливает справедливость и совершает прочие милосердные дела; только на меня одного не распространилось его великодушие, за что следует вознести хвалу и благословение Господу, сидящему на высоте престола своего. Видно, не кому другому, как именно Рыцарю Печального Образа, было суждено лишить образа и подобия мои фигурки.
Слова маэсе Педро растрогали Санчо Пансу, и он сказал ему:
— Не плачь и не горюй, маэсе Педро, не надрывай моего сердца; знай, что мой господин Дон Кихот — добрый и совестливый христианин, и, если он поразмыслит над тем, какой тебе причинен убыток, он сумеет и пожелает оплатить тебя и вознаградить, да еще с прибылью.
— Если бы сеньор Дон Кихот заплатил мне за часть сломанных кукол, я был бы удовлетворен и совесть его милости была бы спокойна, ибо не может спасти свою душу тот, кто удерживает чужое имущество против желания владельца, ничего не возмещая потерпевшему.
— Вы правы, — ответил Дон Кихот, — но мне все-таки непонятно, каким образом я удерживаю ваше имущество, маэсе Педро.
— Как же нет? — воскликнул маэсе Педро. — А обломки, валяющиеся на этой твердой и бесплодной земле? — какая сила искрошила и разбросала их, как не победоносная мощь вашей могучей длани? И кому, как не мне, принадлежали эти тела? И разве не ими я кормился?
— Теперь, — сказал тут Дон Кихот, — я окончательно убеждаюсь в той мысли, которая уже не раз приходила мне в голову: преследующие меня волшебники сперва показывают мне людей в их естественном образе, а затем изменяют и превращают их, во что им вздумается. Сеньоры, слушающие меня, объявляю вам истинную правду, — все это представление показалось мне действительностью: Мелисендра — Мелисендрой, дон Гайферос — доном Гайферосом, Марсилий — Марсилием, Карл Великий — Карлом Великим; вот почему воспылал я гневом и, чтобы выполнить свой долг странствующего рыцаря, решил выступить на помощь и защиту беглецам, и с этим благим намерением я сделал все, чему вы были свидетелями; если же все вышло наоборот, то виноват не я, а преследующие меня злодеи; и все же, хотя моя ошибка произошла не от злого намерения, я сам себя присуждаю к уплате; скажите, маэсе Педро, сколько вы просите за поломанные куклы, — я готов заплатить вам немедленно доброй и имеющей хождения кастильской монетой.
Маэсе Педро поклонился и сказал:
— Меньшего я и не ждал от неслыханных христианских добродетелей доблестного Дон Кихота Ламанчского, истинного помощника и защитника всех бедных и неимущих бродяг; пусть сеньор хозяин и Санчо будут оценщиками и посредниками между вашей милостью и мной и решат, сколько стоят, или, вернее, могли стоить, поломанные куклы.
Хозяин и Санчо согласились на это предложение, и тогда маэсе Педро поднял с пола обезглавленного короля Марсилия Сарагосского и сказал:
— Вы видите, что этого короля невозможно вернуть в его прежнее состояние, и потому я желал бы, если только вы не возражаете, получить за его смерть, кончину и уничтожение четыре с половиной реала.
— Дальше, — ответил Дон Кихот.
— За голову, рассеченную сверху донизу, — продолжал маэсе Педро, беря в руки разрубленного императора Карла Великого, — справедливо будет потребовать пять с четвертью реалов.
— Это не дешево, — возразил Санчо.
— Но и не слишком дорого, — сказал хозяин, — в качестве посредника я предлагаю помириться на пяти реалах.
— Дайте ему все пять с четвертью, — вмешался Дон Кихот, — четверть реала больше или меньше: все равно итог этого достопамятного бедствия от этого мало изменится; и кончайте скорей, маэсе Педро: близится время ужина, и я начинаю ощущать некоторые признаки голода.
— У этой куклы отбит нос и проткнут один глаз, — продолжал маэсе Педро, — это прекрасная Мелисендра, и за нее я прошу, по совести, два реала и двенадцать мараведисов.
— Черт меня побери, — воскликнул Дон Кихот, — если сейчас Мелисендра, со своим супругом, уже не переехала границу Франции, ибо конь, на котором они мчались, казалось, не бежал, а летел! Поэтому прошу вас не продавать мне кота за зайца и не уверять, что эта безносая кукла — Мелисендра, в то время как настоящая Мелисендра, с Божьей помощью, тешится теперь вовсю со своим супругом во Франции. Каждому Бог воздает от щедрот своих, сеньор маэсе Педро, а всем нам и ходить надо прямо и мыслить право. А теперь продолжайте.
Маэсе Педро, увидев, что Дон Кихот снова свихнулся и оседлал своего конька, побоялся, что он от него ускользнет, и сказал:
— Это, должно быть, не Мелисендра, а одна из ее служанок; давайте мне за нее шестьдесят мареведи́, и я останусь доволен расчетом.
Таким образом оценил он одну за другой все сломанные куклы, а затем судьи-оценщики, к общему удовлетворению обеих сторон, сократили его требования, так что общая сумма убытков составила сорок реалов с тремя четвертями, которые Санчо немедленно вытащил из кошеля; но маэсе Педро потребовал сверх того еще два реала за труд, который будет ему стоить поимка обезьяны.
— Заплати ему, Санчо, — сказал Дон Кихот, — если он и не поймает это животное, пусть хоть напьется, как животное; но я с удовольствием подарил бы двести реалов тому, кто бы мог мне с достоверностью сообщить, что сеньора донья Мелисендра и сеньор дон Гайферос находятся уже во Франции, в кругу своих родных.
— Никто бы не мог этого сделать лучше моей обезьяны, — сказал маэсе Педро, — только ее сейчас сам черт не поймает; впрочем, я думаю, что голод и любовь к хозяину заставят ее ночью искать меня, так что Бог даст — свидимся.
В конце концов переполох с куклами кончился, и все сели ужинать в добром мире и согласии, причем угощал всех Дон Кихот, щедрость которого не имела границ.
Крестьянин, везший пики и алебарды, уехал до рассвета; а когда рассвело, грамотей и паж пришли попрощаться с Дон Кихотом; первый возвращался к себе в деревню, а второй должен был продолжать свой путь, и Дон Кихот дал ему на дорогу дюжину реалов. Маэсе Педро уклонился от всех дальнейших споров и разговоров с Дон Кихотом, которого он хорошо знал; а потому поднялся он раньше солнца, подобрал обломки своего театра и обезьяну и отправился тоже искать по свету приключений. Хозяин, не знавший Дон Кихота, был поражен его сумасбродством и щедростью. Под конец Санчо по приказу своего господина очень хорошо ему заплатил, и часов в восемь утра, расставшись с хозяином, они покинули постоялый двор и пустились в путь; а мы за ними пока не последуем, ибо нам надлежит рассказать о кое-каких обстоятельствах, нужных для ясного понимания этой знаменитой истории.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.