Глава XXVII
в которой объясняется, кто такие были маэсе Педро и его обезьяна, и рассказывается о неудачном для Дон Кихота исходе приключения с ослиным ревом, кончившегося не так, как он хотел и рассчитывал
Сид Амет, автор сей великой истории, начинает эту главу следующими словами: «Клянусь как католик и христианин...», и по этому поводу его переводчик замечает, что если Сид Амет клянется как католик и христианин, хотя он и мавр (в чем нет никакого сомнения), то это означает вот что: подобно тому, как католик и христианин в тех случаях, когда он произносит клятву, клянется и должен клясться правдиво и в каждом сказанном слове говорить правду, так и он, Сид Амет, обещает — как если бы он поклялся как католик и христианин — говорить правду во всем, что касается Дон Кихота и, в частности, того, кто такие были маэсе Педро и его обезьяна, поражавшая все окружные села своими прорицаниями. Далее он говорит, что все, читавшие первую часть этой истории, наверное, помнят Хинеса де Пасамонте, которого вместе с другими каторжниками Дон Кихот отпустил на свободу в Сьерра-Морене, после чего эти злобные и злонравные люди плохо отблагодарили и еще хуже отплатили ему за это благодеяние. Именно этот самый Хинес де Пасамонте, которого Дон Кихот называл Хинесильо де Парапилья, впоследствии украл у Санчо Пансы его Серого, и так как в первой части по вине наборщиков было пропущено объяснение того, как и когда он его украл, то многие читатели были склонны приписать беспамятности автора эту типографскую ошибку. Одним словом, Хинес выкрал Серого из-под спящего Санчо Пансы, применив тот же способ и хитрость, которыми воспользовался в свое время Брунело, уводя коня из-под ног Сакрипанте при осаде Альбраки; а потом, как мы уже рассказывали, Санчо вернул себе своего Серого. Так вот, этот Хинес, боясь попасть в руки правосудия, которое разыскивало его, чтобы наказать за бесчисленные мошенничества и преступления, — а их было столько, что Хинесу понадобился большой том, чтобы описать их, — этот Хинес решил перебраться в Арагонское королевство и заклеить себе левый глаз; там он принялся показывать кукол, так как по этой части, а также по части «ловкости рук» он был большим докой.
Затем у каких-то христиан, возвращавшихся из берберийского плена, ему случилось купить обезьяну и научить ее по определенному знаку вскакивать на плечо и шептать, или как будто шептать, ему на ухо. И вот прежде чем явиться в какое-нибудь село с театром и обезьяной, он в ближайшем селении или вообще у осведомленных людей наводил справки о том, какие любопытные события произошли там и с кем именно. Запомнив все это хорошенько, он первым делом давал представление, разыгрывая то одну вещицу, то другую, причем все его пьесы были веселые, забавные и нравившиеся публике, а после представления предлагал посмотреть на искусство его обезьяны и объявлял зрителям, что она отгадывает все прошлое и настоящее, но что мудрость ее не простирается на будущее. За ответ на каждый вопрос он взимал по два реала, а иногда и ничего не брал, смотря по тому, кто были спрашивающие; когда же он заходил к людям, дела которых были ему известны, то, даже если они, жалея денег, не задавали ему вопросов, он сам подавал знак обезьяне и объявлял, что она сказала ему то-то и то-то, и с полной точностью рассказывал о случившемся. Всем этим он добился необыкновенной известности, и все так и бегали за ним. Он был очень смышлен и порой сам сочинял ответы, которые вполне подходили к вопросам, а так как никто у него не допытывался и не выспрашивал, каким образом отгадывает его обезьяна, то он и продолжал всех дурачить и туго набивать свою мошну. И вот, войдя в гостиницу, он тотчас же узнал Дон Кихота и Санчо Пансу, а узнав, с легкостью мог повергнуть в изумление и Дон Кихота, и Санчо Пансу, и всех остальных; но эта проделка обошлась бы ему дорого, если бы Дон Кихот, рубя голову королю Марсилию и истребляя всю его конницу, махал мечом немного пониже, — но об этом мы уже рассказывали в предыдущей главе. Вот и все, что мы хотели сообщить о маэсе Педро и его обезьяне; а теперь вернемся к Дон Кихоту Ламанчскому.
Выехав из гостиницы, он решил посетить сперва берега реки Эбро и все окрестности, а уж потом ехать в город Сарагосу, так как оставалось еще порядочно времени до начала турнира. С этим намерением он пустился в путь и ехал два дня без всяких происшествий, заслуживающих быть отмеченными; на третий же день, поднимаясь на какой-то холм, он услышал громкие звуки труб, барабанов и аркебузные выстрелы. Сначала он подумал, что вдали проходит отряд солдат, и, чтобы увидеть их, пришпорил Росинанта и въехал на холм; когда же он оказался на вершине, то обнаружил, что у подножия холма толпится более двухсот, на его взгляд человек, вооруженных всякого рода оружием: короткими копьями, арбалетами, рогатинами, алебардами и пиками; некоторые из них держали в руках аркебузы, многие имели круглые щиты. Он спустился с холма и, приблизившись к отряду, ясно разглядел знамена, различил их цвета и разобрал стоящие на них эмблемы, одна из которых, изображенная на белом атласном знамени, или треугольном стяге, привлекла его особенное внимание. На нем был очень натурально представлен маленький сардинский ослик с поднятой головой, раскрытой пастью и высунутым языком — поза и состояние, ясно показывавшие, что он ревет; а вокруг большими буквами были написаны следующие два стиха:
Да, ослами не без цели
Два алькальда заревели.
По этому признаку Дон Кихот заключил, что все эти люди — из деревни ревунов, и сообщил об том Санчо, растолковав ему то, что было написано на знамени. Он прибавил также, что крестьянин, рассказавший ему об этом происшествии, должно быть, ошибся, сказав, что ревели по-ослиному два рехидора, между тем как по стихам на знамени выходило, что ревели алькальды. На это Санчо Панса ответил:
— Сеньор, к этому не стоит придираться, ибо возможно, что рехидоры, которые ревели по-ослиному, с течением времени стали алькальдами своего села, а потому их можно именовать обоими титулами; тем более, что для правдивости этой истории безразлично, кто ревел — рехидоры или алькальды, а важно только, что они, во всяком случае, ревели, а зареветь по-ослиному столь же впору алькальду, как и рехидору.
Словом, они выяснили и узнали, что село, подвергавшееся насмешкам, вышло на бой с другим селом, которое в своих насмешках перешло границы, приличествующие добрым соседям.
Дон Кихот подъехал к крестьянам, к немалому огорчению Санчо, который терпеть не мог попадать в подобные переделки. Крестьяне окружили его со всех сторон, полагая, что он один из их сторонников. Дон Кихот поднял забрало, с благородным и отважным видом подъехал к знамени с изображением осла, а вокруг него расположились все главные предводители войска, посматривая на него с тем обычным удивлением, с каким глядели на него все в первый раз его встречавшие люди. Дон Кихот, видя, что они внимательно на него смотрят и что никто из них с ним не заговаривает и ни о чем не спрашивает, решил воспользоваться этим молчанием и, возвысив голос, начал так:
— Добрые сеньоры, я собираюсь держать перед вами речь и настоятельнейшим образом прошу вас не перебивать меня, пока вы не убедитесь, что мои слова неприятны и раздражают вас; если же это случится, подайте мне знак, и я немедленно наложу печать на уста и узду на свой язык.
Все ответили, что просят его говорить и что его будут слушать с большой охотой. Получив это разрешение, Дон Кихот продолжал:
— Сеньоры мои, я — странствующий рыцарь, и ремесло мое — военное дело, а призвание — покровительствовать тем, кто нуждается в покровительстве, и помогать несчастным. Несколько дней тому назад я узнал о вашем бедствии и знаю, по какой причине вам то и дело приходится браться за оружие, чтобы мстить вашим врагам; я много и долго размышлял о вашем деле и пришел к заключению, что, с точки зрения законов о поединках, вы несправедливо считаете себя оскорбленными, ибо никогда частное лицо не может оскорбить целую общину, разве только обвинив ее всю целиком в измене, как бывает в тех случаях, когда неизвестно, какое именно лицо виновно в совершенном предательстве. Примером тому является дон Диего Ордо́ньес де Лара, который бросил вызов всему населению Саморы, будучи в неведении о том, что предательски убил его короля один только Вельидо Дольфос, почему он и обвинил их всех, — и на всех пала, таким образом, ответственность и расплата за обиду; должен, кстати, заметить, что дон Диего впал в крайность и даже преступил границы законного вызова, ибо не к чему было вызывать на поединок покойников, воды, хлебы, еще не родившихся младенцев и прочую мелочь, о которой говорится в его вызове; но что поделаешь, ведь «коли даст рукам волю мама, не удержит ее ни папа, ни дядя». Итак, если вы согласны, что одно лицо не может оскорбить целое королевство, провинцию, город, государство или село, то ясно, что вам незачем мстить за содержащееся в вызове оскорбление, ибо оскорбления этого просто не существует. Хорошее вышло бы дело, если бы жители села Ла Релоха вздумали каждую минуту тузить тех, кто их дразнит, а потом то же самое учинили бы всевозможные «кастрюльники», «баклажанники», «китоловы», «мыловары» и прочие люди, клички и прозвища которых так и вертятся на языке у мальчишек и другого мелкого люда! Да, недурно бы вышло, если бы эти почтенные граждане только и делали, что обижались да мстили обидчикам, а шпаги их ерзали в ножнах по малейшему поводу, словно трубки в тромбоне! Нет, нет, упаси и помилуй, Боже! Благоразумные мужи и благоустроенные государства берутся за оружие, обнажают мечи и рискуют собою, своей жизнью и имуществом только в четырех случаях: во-первых, защищая нашу католическую веру; во-вторых, защищая собственную жизнь, ибо так велит и божеское и естественное право; в-третьих, защищая честь, семью и имущество; в-четвертых, служа королю на справедливой войне; к этому, если угодно, можно прибавить еще пятый случай (его можно считать и вторым): защита собственной родины. К этим пяти основным случаям можно присовокупить несколько других, не менее справедливых и разумных, при которых мы обязаны браться за оружие; но вооружаться из-за пустяков, из-за шуток и насмешек, которые вовсе не обидны, могут только люди, лишенные всякого здравого смысла; тем более, что искать несправедливого отмщения (а справедливой мести вообще не существует) — значит прямо идти против исповедуемой нами святой веры, которая велит нам делать добро врагам и любить ненавидящих нас; многим кажется, что исполнение этой заповеди довольно затруднительно, но это только потому, что они более заботятся о мирских делах, чем о Боге, и живут более во плоти, чем в духе; ибо Иисус Христос — истинный Бог и истинный человек, который никогда не лгал, не мог и не может лгать, — давая нам свой закон, сказал, что иго его — благо и бремя его легко; следовательно, он не мог возложить на нас дела, которые невозможно исполнить. А потому, мои сеньоры, по всем законам божеским и человеческим, ваши милости должны успокоиться.
«Черт меня побери, — сказал тут про себя Санчо Панса, — если мой господин не богослов; во всяком случае, он похож на него не меньше, чем одно яйцо похоже на другое».
А Дон Кихот немножко передохнул и, видя, что все продолжают слушать его в полном молчании, собрался было продолжать свою речь, и он, наверное, ее продолжил бы, если бы ему не помешал умник Санчо, который, увидев, что господин его остановился, не выдержал и заговорил:
— Господин мой Дон Кихот Ламанчский, называвшийся некогда Рыцарем Печального Образа, а ныне именующий себя Рыцарем Львов, — весьма рассудительный идальго, знающий и латынь и свой язык не хуже любого бакалавра; во всем, что он говорит и советует, он действует как добрый воин и знает как свои пять пальцев все законы и правила так называемых поединков, а посему вам ничего другого не остается, как последовать его совету, и если вы ошибетесь, то пускай в ответе буду я; тем более, что вы сейчас слышали: глупо обижаться на один только звук простого ослиного рева, и я, кстати, припоминаю, что когда я был мальчуганом, то ревел ослом, сколько и когда мне хотелось, и, хотя никто меня об этом не просил, ревел я так искусно и ловко, что в ответ на мой рев начинали реветь все ослы в деревне, и это ничуть не мешало мне оставаться сыном своих родителей, людей почтеннейших; и хотя моему умению завидовало немало щеголеватых парней у нас в деревне, но мне на это было в высокой степени наплевать; а если вы хотите убедиться в том, что я говорю правду, то подождите и послушайте, ибо научиться реветь по-ослиному все равно, что научиться плавать, кто раз эту науку постиг, тот никогда ее больше не забудет.
И тотчас же, приставив руку к носу, он заревел с такой силой, что по всем соседним долинам прокатилось эхо. Один из крестьян, стоявших около Санчо, подумав, что над ним издеваются, поднял дубинку, которую держал в руках, и нанес ему такой удар, что Санчо Панса не мог удержаться на ногах и повалился на землю. Дон Кихот, увидев Санчо в столь бедственном положении, с копьем в руке устремился на обидчика, но целая толпа крестьян бросилась между ними, и он не смог отомстить за Санчо; тогда, увидев, что камни сыплются на него градом и что ему грозят тысячи заряженных арбалетов и не меньшее число аркебуз, он повернул Росинанта и полным галопом, на какой только был способен его конь, ускакал прочь, от всего сердца поручая себя воле Божьей и моля спасти его от опасности, ибо на каждом шагу он боялся, что какая-нибудь пуля попадет ему в спину и выйдет через грудь; и поэтому он каждую минуту задерживал дыхание, прислушиваясь, не выходит ли оно сквозь рану наружу. Но вооруженные крестьяне удовольствовались зрелищем его бегства и не стреляли вслед. А как только Санчо пришел в себя, его взвалили на осла и разрешили последовать за своим господином; хотя оруженосец и не был в силах править Серым, тот сам поплелся по следам Росинанта, без которого не мог прожить и минуты. Дон Кихот, отъехав на порядочное расстояние, повернул голову и увидел Санчо; убедившись, что никто за ним не гонится, он стал его поджидать. А воинственные крестьяне просидели в поле до ночи, и так как их враги не пожелали принять боя, то вояки вернулись к себе в деревню, веселые и довольные; и если бы им был ведом обычай древних греков, они наверное на этом месте воздвигли бы трофей.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.