Глава XXVIII
о событиях, которые, по словам Бененхели, станут известны читателю, если он прочитает о них внимательно
Если храбрец обращается в бегство, то это означает, что он обнаружил численное превосходство врага, ибо благоразумным мужам надлежит беречь себя для более важных случаев. Эта истина оправдалась на примере Дон Кихота, который, не мешая крестьянам неистовствовать и их разгневанному отряду исполнять свои злые замыслы, дал стрекача и, позабыв о Санчо и грозившей тому гибели, отъехал на расстояние, которое казалось ему достаточным для его собственной безопасности. А Санчо следовал за ним, лежа поперек седла, как мы уже об этом сказали. Наконец он доехал до своего господина, находясь уже в полном сознании, а доехав, свалился с Серого к ногам Росинанта: он был избит, исколочен и еле дышал. Дон Кихот спешился, чтобы осмотреть его раны, но, найдя его здравым и невредимым с ног до головы, закричал довольно гневно:
— В неподходящее время вздумалось зареветь вам, Санчо! И почему вы решили, что в доме повешенного необходимо говорить о веревке? К вашей ослиной музыке удары дубинкой оказались самым подходящим аккомпанементом. И благодарите Бога, Санчо, что вас перекрестили только палкой и не сделали над вами саблей per signum crucis 1.
— Я не в состоянии отвечать, — сказал Санчо, — ибо мне кажется, что я говорю не языком, а спиной. Сядем же верхом и уедем отсюда. Реветь по-ослиному я уж больше не стану, но не стану также молчать о том, что странствующие рыцари удирают и оставляют во власти неприятеля своих добрых оруженосцев, измолотых дубинками, как зерно или лакрица.
— Отступление не есть бегство, — ответил Дон Кихот, — ибо следует тебе знать, Санчо, что храбрость, не покоящаяся на основе благоразумия, именуется безрассудством, а подвиги безрассудного следует приписывать скорее удаче, чем мужеству. Итак, я признаюсь в своем отступлении, но не в бегстве, и в этом я следовал примеру множества храбрецов, которые берегли себя для лучших времен; романы полны таких примеров, но я не стану сейчас их пересказывать, ибо тебе это не принесет пользы, а мне удовольствия.
Тем временем Санчо с помощью Дон Кихота взобрался уже на осла, Дон Кихот сел на Росинанта, и они поехали потихоньку в сторону рощи, которая виднелась в расстоянии четверти мили оттуда. От времени до времени Санчо испускал глубочайшие «охи», «ахи» и скорбные стоны; на вопрос Дон Кихота, по какой причине он так горько жалуется, Санчо отвечал, что у него такая боль от самого кончика позвоночника до затылка, что он едва не теряет сознания.
— Причина этой боли, без всякого сомнения, такова, — сказал Дон Кихот: — дубинка, которой тебя били, была объемистая и длинная, поэтому она легко прошлась по всем участкам спины, которые у тебя болят; захвати она пошире, и боль оказалась бы еще сильнее.
— Господи, помилуй! — воскликнул Санчо. — Ваша милость разрешила великое сомнение и объяснила мне его в самых ясных выражениях! Черт возьми, да неужто причина боли так таинственна, что вам понадобилось объяснять мне, что болят у меня все те места, по которым погуляла дубинка? Если бы у меня болела лодыжка, так еще, может быть, я бы стал гадать, почему это она болит; но, чтобы догадаться, что у меня болят избитые места, для этого даже не требуется быть пророком. Поистине, сеньор хозяин, чужая голова не болит; и с каждым днем я все яснее убеждаюсь, что от странствований с вами, ваша милость, большой пользы мне ждать не приходится; на этот раз позволили избить меня дубинками, а в другой раз и, пожалуй, целую сотню раз может случиться с нами новое подкидыванье на одеяле или другие еще детские игрушки; сегодня мне на спину обрушились, а завтра, чего доброго, в самые глаза прыгнут. И разве не лучше было бы мне (но ведь я — варвар, и во всю жизнь ничего путного не сделаю), разве не лучше, повторяю, было бы мне вернуться восвояси, к жене и деткам, кормить их и растить, если Богу будет угодно послать мне достаток, а не бродить за вашей милостью по непроезженным дорогам и по непротоптанным путям и тропинкам, плохо пивши и еще хуже евши? А насчет сна — лучше и не говорить! — Угодно вам соснуть, братец оруженосец? Отмерьте себе семь пядей земли, а желаете побольше — вот вам еще семь, берите, сколько вашей душе угодно, и располагайтесь со всеми удобствами. — Чтобы он сгорел на костре и рассыпался пеплом, кто первый затеял все это странствующее рыцарство, а особенно тот, кто первый согласился поступить в оруженосцы к таким болванам, какими, наверное, были все странствующие рыцари прошлых веков. О теперешних я не говорю, потому что я их уважаю, да и ваша милость принадлежит к их числу, а мне известно, что по части ума и языка ваша милость самому дьяволу может дать два очка вперед.
— Я готов побиться с вами об заклад, Санчо, — сказал Дон Кихот, — что теперь, когда вы болтаете без всякой помехи, у вас нигде, во всем теле, ничего не болит. Говорите, любезный, все, что вам взбредет в голову и подвернется на язык, и лишь бы только у вас ничего не болело, а я с удовольствием стерплю досаду, которую вызывают во мне ваши дерзости; если же вам так хочется вернуться домой к жене и детям, то упаси меня Боже вам в этом препятствовать; у вас мои деньги; сосчитайте, сколько прошло дней со времени нашего третьего выезда из деревни, смекните, сколько вы можете и должны заработать в месяц, и заплатите себе сами.
— Когда я служил у Томе Карраско, отца бакалавра Самсона Карраско, которого ваша милость хорошо знает, — ответил Санчо, — я зарабатывал в месяц два дуката, не считая харчей; знаю только, что у оруженосца странствующего рыцаря больше работы, чем у батрака на службе у крестьянина: служа у крестьянина, мы, правда, много работаем днем, много тужимся, но зато вечером едим похлебку и ложимся спать в постель, а с тех пор, как я служу вашей милости, я и в глаза не видел постели. Если не считать нескольких дней, проведенных в доме дона Диего де Миранда, сладких яств от пены, снятой с котлов Камачо, и того времени, когда я ел, пил и спал в доме Басилио, — все остальное время я спал на твердой земле под открытым небом, перенося, как говорится, бури и непогоды, питался крохами сыра и хлебными корками и пил воду из ручьев и источников, которые попадались нам в этих трущобах.
— Признаю, — сказал Дон Кихот, — что все, вами сказанное, Санчо, истинная правда. Сколько же, по вашему мнению, я должен прибавить к тому, что вам платил Томе Карраско?
— По моему мнению, — ответил Санчо, — если ваша милость накинет по два реала в месяц, этого будет вполне достаточно. Но это касается только жалованья за службу; а ведь сверх того ваша милость дала мне слово и обещание подарить мне губернаторство на каком-нибудь острове, — так вот за это по справедливости следовало бы прибавить еще по шести реалов, а всего круглым счетом тридцать реалов.
— Отлично, — сказал Дон Кихот, — мы выехали из деревни ровно двадцать пять дней тому назад, — так вот, согласно расчету, который вы только что произвели, Санчо, исчислите всю сумму, выясните, сколько я вам должен, и заплатите себе сами, как я уж вам сказал.
— Ах, Господи, помилуй! — воскликнул Санчо. — Ваша милость в своих расчетах допускает большую ошибку, потому что уплату за обещание подарить мне остров нужно считать, начиная с того времени, когда ваша милость мне это обещала, и по сегодняшний день включительно.
— А сколько же времени прошло с тех пор, как я вам это пообещал? — спросил Дон Кихот.
— Если память мне не изменяет, — ответил Санчо, — то прошло, пожалуй, больше двадцати лет — дня на три больше или меньше.
Дон Кихот хлопнул себя по лбу, от всей души расхохотался и сказал:
— Да ведь все наши странствования по Сьерра-Морене и все наши походы вообще продолжались не больше двух месяцев, а ты говоришь, Санчо, что я обещал тебе остров двадцать лет тому назад. Теперь я вижу, что ты хочешь забрать себе на жалованье все деньги, которые я отдал тебе на хранение; если это так и если тебе этого хочется, я отдаю тебе их немедленно, и дай тебе Бог удачи; чтобы избавиться от такого скверного оруженосца, я с радостью готов обеднеть и остаться без гроша в кармане. Но ответь мне, оруженосец, нарушивший законы, предписанные твоему званию странствующим рыцарством, где ты видел или читал, чтобы оруженосец странствующего рыцаря, служа своему господину, вдруг заявил бы ему: «а какое месячное жалованье назначите вы мне за службу?» Окунись, окунись, разбойник, трус, чудовище, окунись, говорю я тебе, в mare magnum 2 рыцарских романов; и если ты найдешь в них хоть одного оруженосца, который сказал бы или даже подумал то, что ты только что сказал, то я позволю тебе вырезать эти слова у меня на лбу и впридачу влепить мне несколько здоровых щелчков. Подтяни-ка узду или поводья своего Серого и возвращайся к себе домой; ты ни одного шагу больше со мной не проедешь. Вот благодарность за мой хлеб! Вот кому я давал обещания! О человек, более похожий на животное! Как, в то самое время, когда я рассчитывал вывести тебя в люди, чтобы, наперекор твоей жене, все величали тебя сеньором, ты меня покидаешь? Ты уходишь в ту самую минуту, когда у меня созрело твердое и крепкое решение сделать тебя властелином лучшего на свете острова? Словом, ты был прав, когда сказал однажды: осла медом не кормят. Ты осел и будешь ослом и так и останешься ослом до конца своей жизни, ибо я уверен, что жизнь твоя достигнет своей предельной черты раньше, чем ты поймешь и догадаешься, что ты животное.
В то время как Дон Кихот поносил Санчо, тот пристально смотрел на него и почувствовал, наконец, такие угрызения совести, что слезы выступили у него на глазах, и он заговорил жалобным и слабым голосом:
— Сеньор мой, я сознаюсь, что мне не достает только хвоста, а не то бы я был полным ослом; если хотите, ваша милость, прицепите мне хвост, — я буду считать, что он на своем месте, и буду работать на вашу милость, как осел, во все дни моей жизни. Простите меня, ваша милость, сжальтесь над моей несмышленостью, примите во внимание: знаю я мало, а если говорю много, то это не по злобе, а по слабости; а кто грешит и исправляется, тот с Богом примиряется.
— Я бы удивился, Санчо, если бы ты не вставил в свою речь какой-нибудь поговорки. Ну, ладно, если ты обещаешь исправиться, я прощаю тебя; но, смотри, вперед не заботься столько о своей выгоде. Постарайся быть мужественным, крепись и бодрись, надеясь на исполнение моего обещания; правда, оно запаздывает, но это не значит, что оно невозможно.
Санчо ответил, что он будет слушаться и постарается извлечь силы из своей слабости. После этого они въехали в рощу, и Дон Кихот расположился у подножия вяза, а Санчо у подножия бука, — ибо известно, что эти деревья, равно как и другие, им подобные, всегда обладают ногами и никогда не имеют рук. Санчо провел мучительную ночь, потому что от ночного ветерка синяки его ныли сильнее. А Дон Кихот предался своим обычным мечтаниям; все же под конец глаза их сомкнулись от сна, а на рассвете они продолжали свой путь, направляясь к берегам знаменитого Эбро, и там случилось с ними то, о чем будет рассказано в следующей главе.
1
Крестное знамение (лат.).2
Великое море, т.е. океан (лат.).
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.