Глава XXXI
в которой повествуется о многих великих событиях
Беспредельна была радость Санчо, полагавшего, что он пользуется особой благосклонностью герцогини, и рассчитавшего найти в замке все то, чем он пользовался в имении дона Диего и в доме Басилио, ибо он всегда любил пожить в свое удовольствие, и каждый раз, когда ему представлялся случай пороскошествовать, он ловил его на лету.
Далее в истории нашей рассказывается, что, прежде чем все общество подъехало к загородному дому, или замку, герцог поскакал впереди и дал всей своей челяди приказания насчет приема Дон Кихота; и вот, когда тот вместе с герцогиней подъехал к воротам замка, навстречу ему вышло двое лакеев или конюших, одетых в так называемое утреннее платье из тончайшего алого атласа, спускавшееся до земли; не успел он еще их увидеть или услышать, как они подхватили его на руки и сказали:
— Соблаговолите, ваше высочество, помочь сеньоре герцогине сойти с лошади.
Дон Кихот собрался было это сделать, но тут между ним и герцогиней произошло длительное состязание в учтивости; наконец настойчивость герцогини одержала верх, и она пожелала сойти или спуститься с коня не иначе, как с помощью герцога, утверждая, что она недостойна обременять столь великого рыцаря столь излишним трудом. Итак, герцог подъехал и помог ей спешиться, а когда они вошли в просторный внутренний двор, приблизились две прекрасные девушки и набросили на плечи Дон Кихота широкий плащ из тончайшего красного сукна, и в ту же минуту все галереи внутреннего двора наполнились слугами и служанками герцога, которые все принялись громко восклицать:
— Добро пожаловать, цвет и сливки странствующего рыцарства!
При этом они опрыскивали благовонной жидкостью из флаконов и герцогскую чету и Дон Кихота, чему наш рыцарь немало дивился; и в этот день впервые Дон Кихот окончательно убедился и поверил, что он не какой-нибудь мнимый, а самый настоящий странствующий рыцарь, ибо видел, что все обращаются с ним совершенно так же, как, судя по романам, обращались в минувшие века с рыцарями этого звания.
Санчо, покинув Серого, увязался было за герцогиней и прошел в замок, но его стала грызть совесть за то, что он оставил ослика одного; тогда он направился к одной почтенной дуэнье, вышедшей вместе с другими навстречу герцогине, и сказал ей шепотом:
— Сеньора Гонса́лес, или как там зовут вашу милость...
— Меня зовут донья Родригес де Гриха́льба, — ответила дуэнья. — Что вам угодно, братец?
На это Санчо ответил:
— Мне бы хотелось, чтобы ваша милость оказала мне услугу и вышла за ворота замка — там вы увидите моего серого ослика; благоволите, ваша милость, приказать отвести его в конюшню или отведите его сами, ибо он, бедняжка, немного пуглив и ни за что на свете не согласится остаться в одиночестве.
— Если хозяин так же умен, как его слуга, — ответила дуэнья, — то славную мы сделали находку. Проваливайте-ка, братец, на все четыре стороны вместе с тем, кто вас сюда привел; ухаживайте сами за своим ослом и знайте, что дуэньи в этом дворце не приучены к подобной работе.
— А между тем, — ответил Санчо, — мой господин, большой знаток романов, рассказывая как-то о Ланселоте,
уверял меня, что
Служат фрейлины ему,
Скакуну его — дуэньи;
ну, а моего осла я ставлю ничуть не ниже клячи сеньора Ланселота.
— Братец, — возразила дуэнья, — если вы шут, то приберегите ваши остроты для тех, кто их оценит и вам за них заплатит, а от меня вы получите только фигу.
— Вот хорошо, — ответил Санчо, — по крайней мере, фига-то будет зрелая, ибо она, несомненно, ровесница вашей милости.
— Ах ты, потаскухин сын, — вскричала дуэнья, вспыхнув от гнева, — стара я или молода, в этом я дам отчет Господу Богу, а не тебе, провонявший чесноком проходимец!
Она крикнула это таким громким голосом, что герцогиня услышала, обернулась и, увидев, что у дуэньи от ярости глаза налились кровью, спросила ее, что с ней случилось.
— А случилось то, — ответила дуэнья, — что этот молодчик настоятельнейше просил меня отправиться на конюшню и отвести туда осла, которого он оставил перед воротами замка, причем он сослался на пример каких-то фрейлин, которые неизвестно где служили какому-то Ланселоту, в то время как дуэньи заботились о его скакуне, и в довершение всего неприметно обозвал меня старухой.
— Это последнее слово, — сказала герцогиня, — я лично сочла бы тягчайшим из всех оскорблений.
И затем, обратившись к Санчо, она прибавила:
— Заметьте, друг Санчо, что донья Родригес еще очень молода, и току носит она не по причине преклонного возраста: этот убор подобает ее почтенному званию, и таков у нас обычай.
— Да будь я проклят на всю жизнь, — воскликнул Санчо, — если я собирался ее обидеть; сказал я это только потому, что нежно люблю своего ослика, и мне хотелось поручить его самой мягкосердечной особе на свете, а сеньора донья Родригес показалась мне именно такой.
Дон Кихот, слышавший все это, сказал Санчо:
— Санчо, место ли здесь для подобных разговоров?
— Сеньор, — ответил Санчо, — где бы человек ни находился, он повсюду будет говорить о своей нужде; на этом самом месте я вспомнил об ослике и тут же о нем заговорил, а ежели бы я вспомнил о нем в конюшне, так и заговорил бы не здесь, а в конюшне.
На это герцог сказал:
— Санчо вполне прав, и его не в чем обвинять; ослику будет дано корма столько, сколько он сам пожелает; Санчо может не беспокоиться: за Серым будут ухаживать, как за собственной его особой.
После этих разговоров, позабавивших всех, кроме Дон Кихота, они поднялись по лестнице, и Дон Кихот был введен в залу, увешанную драгоценнейшей парчой и златоткаными коврами; шесть девушек сняли с него доспехи и стали прислуживать в качестве пажей; все они были предупреждены и подучены герцогом и герцогиней и знали, как себя вести и как обращаться с Дон Кихотом, дабы он вообразил и поверил, что его принимают за странствующего рыцаря. Когда его разоружили и он остался в узких штанах, в камзоле из верблюжьей шерсти, длинный, прямой, как палка, сухой, с такими впалыми щеками, что они словно целовали одна другую изнутри, вид у него был до того уморительный, что если бы прислуживавшие ему девушки не делали усилий, чтобы скрыть смех (а их господа строго приказали им не смеяться), то они наверное бы лопнули от хохота.
Затем они попросили Дон Кихота раздеться донага для того, чтобы переменить на нем рубашку; но он ни за что на это не хотел согласиться, говоря, что благоприличие подобает странствующим рыцарям не менее, чем храбрость. А потому он попросил передать чистую рубашку Санчо и, удалившись с ним в другую комнату, где стояло богатое ложе, разделся и надел рубашку; а оставшись наедине с Санчо, он сказал ему следующее:
— Скажи мне, новоиспеченный шут и давнишний простофиля, неужели ты считаешь допустимым бесчестить и оскорблять дуэнью, столь почтенную и столь достойную уважения? Ты не мог найти более подходящего времени, чтобы вспомнить о своем Сером? Или ты думал, что хозяева, принимающие нас так пышно, оставили бы на произвол судьбы наших животных? Заклинаю же тебя именем Бога, Санчо, преодолей свой нрав и не выставляй напоказ своей пряжи, а не то все ясно увидят, что ты выделан из грубой мужицкой ткани. Запомни, грешная душа, что чем почтеннее и воспитаннее слуги, тем бо́льшим уважением пользуются их господа, и что одно из главных преимуществ, которыми вельможи отличаются от остальных людей, состоит в том, что слуги их столь же хороши, как и их господа. Разве ты не понимаешь, злополучный ты человек, что если они догадаются, что ты грубый мужик и безмозглый шут, так ведь и меня, несчастного, они примут за какого-нибудь шарлатана или прощелыгу? Нет, нет, друг Санчо, беги, беги от этой опасности: стоит только тебе увлечься своей болтовней и скоморошеством, и ты тотчас же споткнешься и прослывешь жалким шутом. Обуздай свой язык; взвешивай и обдумывай каждое слово, прежде чем оно у тебя вылетит изо рта, и помни, что мы попали наконец в такое место, где с помощью Бога и моей могучей руки мы сможем увеличить нашу славу и богатство.
Санчо с большим жаром обещал зашить себе рот и скорее откусить язык, нежели произнести хоть одно необдуманное и неуместное слово, уверяя, что исполнит приказание и не даст никаких оснований для беспокойства, ибо по его поведению никто уже больше не обнаружит, какого полета он и его хозяин.
Дон Кихот оделся, перекинул через плечо перевязь с мечом, надел плащ из красного сукна, покрыл голову беретом из зеленого атласа, который вручили ему служанки, и в таком наряде вышел в большую залу, где его ожидали девушки, выстроившись в два ряда и держа сосуды для омовения рук; весь этот обряд был проделан с множеством поклонов и церемоний. После чего появилось двадцать пажей в сопровождении дворецкого, чтобы отвести рыцаря в столовую, где его дожидались хозяева замка. Окружив его с обеих сторон, пажи весьма торжественно и пышно повели его в другую залу, где стоял роскошный стол, накрытый только на четыре прибора. Герцог и герцогиня встретили Дон Кихота у порога, а рядом с ними стоял важного вида священник, из числа духовников, приставленных к домам иных вельмож, — один из тех, кто, не будучи по рождению вельможей, не в состоянии обучить вельмож обязанностям их сана; из тех, кто стремится к тому, чтобы великолепие знати измерялось скаредностью их собственной души; из тех, наконец, кто, желая внушить своим опекаемым умеренность, превращает их в жалких скряг; вот какого рода был, по-видимому, тот важный священник, который вместе с герцогом и герцогиней вышел навстречу Дон Кихоту. Они обменялись тысячами любезных приветствий, обступили Дон Кихота и вместе направились к столу. Герцог указал Дон Кихоту на почетное место; тот стал отказываться, но герцог настаивал до тех пор, пока наш рыцарь не принял предложенья. Духовник сел против него, герцог и герцогиня по правую и по левую руку.
При всем этом присутствовал Санчо, дивясь и изумляясь при виде почестей, оказываемых столь знатными особами его господину; и, когда он увидел, сколько упрашиваний и церемоний стоило герцогу согласие Дон Кихота занять почетное место, он сказал:
— Если ваши милости мне разрешат, я расскажу вам о том, что случилось однажды у нас в деревне по поводу спора о местах за столом.
Едва Санчо произнес эти слова, как Дон Кихот весь затрепетал, без сомнения, предполагая, что Санчо скажет какую-нибудь глупость. Санчо взглянул на него, понял и сказал:
— Не бойтесь, ваша милость, сеньор, что я уклоняюсь в сторону или скажу что-нибудь ни к селу ни к городу; я ведь еще не забыл недавних советов вашей милости насчет того, как надо говорить, много или мало, хорошо или худо.
— Я ничего не помню, Санчо, — ответил Дон Кихот, — говори, что хочешь, но только покороче.
— То, что я хочу вам рассказать, — продолжал Санчо, — есть сущая правда, к тому же мой господин Дон Кихот, здесь присутствующий, не позволит мне соврать.
— По мне, Санчо, — ответил Дон Кихот, — лги себе сколько тебе угодно, я не стану тебе мешать; но только обдумай хорошенько, что ты собираешься рассказывать.
— Уж я-то думал и передумал: кто бьет в набат, сам в безопасности, — и сейчас вы увидите это на деле.
— Я бы посоветовал вашим высочествам, — сказал Дон Кихот, — прогнать отсюда этого болтуна, а не то он наговорит тысячу нелепостей.
— Клянусь жизнью герцога, — возразила герцогиня, — Санчо не отойдет от меня ни на шаг; я его очень люблю и знаю, что он весьма разумен.
— Дай Бог вашей светлости разумно прожить до самой смерти за доброе обо мне мнение, хотя бы я его и не заслуживал. А рассказать я вам хочу вот что; у нас в деревне пригласил однажды один идальго, весьма богатый и знатный (ибо происходил он из рода Аламос из Медины дель Кампо), женатый на донье Менсии де Киньонес, которая была дочерью дона Алоиса де Мараньо́н, рыцаря ордена Сант-Яго, который утонул в Эррадуре и из-за которого много лет тому назад в нашей деревне была большая распря, в которой, как мне говорили, участвовал и мой господин Дон Кихот и в которой был ранен шалопай Томасильо, сын кузнеца Бальбастро... Ну, что, сеньор мой господин, скажите, разве это не правда? Заклинаю вас честью, подтвердите мои слова, чтобы эти господа не подумали про меня, что я какой-нибудь болтун и враль.
— До сих пор, — сказал духовник, — вы мне казались болтуном, но не лжецом; впрочем, не знаю, кем вы окажетесь впоследствии.
— Ты приводишь, Санчо, такое множество свидетелей и указаний, — ответил Дон Кихот, — что я поневоле должен признать, что, вероятно, ты говоришь правду; но продолжай и сократи свой рассказ, ибо, если судить по началу, ты не кончишь и через два дня.
— Нет, пусть не сокращает, — возразила герцогиня, — если хочет доставить мне удовольствие; напротив, пусть рассказывает, как умеет, и если он не кончит своего рассказа и в шесть дней, то эти шесть дней я буду считать самыми счастливыми днями в моей жизни.
— Итак, сеньоры мои, — продолжал Санчо, — я сказал, что этот идальго, которого я знаю как собственные пять пальцев, ибо его дом отстоит от моего на какой-нибудь арбалетный выстрел, пригласил к себе крестьянина, бедного, но честного.
— Поскорей, братец, — перебил тут его священник, потому что, рассказывая таким способом, вы и до второго пришествия не кончите.
— На полдороге кончу, а то и раньше, если на то будет Божья милость, — ответил Санчо. — Итак, пришел наш крестьянин в дом к тому самому идальго, который его пригласил — упокой Господи его душу, ведь он уже помер, да к тому же, говорят, что умирал он, как ангел, а я при том не был, так как в это время я ходил косить в Темблеке...
— Ради всего святого, сынок, возвращайтесь-ка вы поскорей из Темблеке и кончайте вашу историю без погребения этого идальго, а не то здесь могут приключиться и наши похороны.
— Случилось так, — продолжал Санчо, — что когда они собирались сесть за стол, — а они у меня сейчас прямо перед глазами стоят, как живые...
Герцог и герцогиня от души веселились, видя, как раздражают священника медлительность и остановки в повествовании Санчо, а Дон Кихот сгорал от гнева и бешенства.
— Итак, повторяю, — продолжал Санчо, — что они собирались сесть за стол, как я уже вам сказал, и крестьянин настаивал, чтобы почетное место занял идальго, а идальго настаивал, чтобы его занял крестьянин, утверждая, что он в своем доме хозяин и волен приказывать; однако крестьянин, считавший себя человеком вежливым и хорошо воспитанным, ни за что не соглашался, пока, наконец, раздосадованный идальго не схватил его за плечи, и не посадил насильно со словами: «Да садитесь вы, тупая башка: ведь где бы я ни сидел, мое место всюду будет почетным». Вот и вся история, и сдается мне, что она пришлась здесь очень кстати.
У Дон Кихота лицо покрылось красными пятнами, которые явно проступили и обозначились на его смуглой коже, а хозяева подавили смех из опасения, как бы Дон Кихот не рассердился окончательно, отгадав лукавый намек Санчо; чтобы переменить разговор и помешать Санчо болтать пустяки, герцогиня спросила Дон Кихота, имеет ли он известия от сеньоры Дульсинеи и много ли великанов и лиходеев отослал он ей в подарок за последние дни, ибо он, наверное, успел победить их множество. На это Дон Кихот ответил:
— Моя сеньора, несчастья мои имели начало, но, видно, никогда не будут иметь конца. Я побеждал великанов, я посылал к ней разбойников и лиходеев, но разве могли они ее отыскать, если она очарована и превращена в крестьянку, безобразнее которой нельзя себе и представить?
— Не знаю, — перебил его Санчо Панса, — мне она показалась самым красивым существом на свете; во всяком случае, она так легка, что по части прыжков не уступит и канатному плясуну; честное слово, сеньора герцогиня, прямо с земли она так и скачет на ослицу, что твоя кошка.
— Разве вы видели ее очарованной, Санчо? — спросил герцог.
— Еще бы не видел! — ответил Санчо. — Ведь я же первый и напал на эту штуку с колдовством. Она так же очарована, как мой покойный батюшка!
Духовник, слыша разговоры о великанах, разбойниках и волшебстве, сообразил наконец, что перед ним сидит тот самый Дон Кихот Ламанчский, чью историю герцог постоянно читал, в то время как священник неоднократно его порицал за это, говоря, что глупо читать подобные нелепости; и, убедившись, что догадка его справедлива, он с большим гневом обратился к герцогу и сказал ему:
— Ваша светлость, мой сеньор, вам придется дать отчет Господу Богу за поведение этого доброго человека. Я полагаю, что этот Дон Кихот, или дон Олух, или как его там зовут, совсем не такой полоумный, каким ваше высочество желает его сделать, давая ему в руки все средства для того, чтобы он мог упорствовать в своем дурачестве и пустозвонстве.
И, обратив речь к Дон Кихоту, священник продолжал:
— А вы, безмозглый человек, скажите мне: кто это вбил вам в голову, что вы странствующий рыцарь и что вы побеждаете великанов и берете в плен лиходеев? Ступайте себе подобру-поздорову и послушайтесь моего совета: возвращайтесь-ка восвояси, воспитывайте своих детей, если они у вас есть, занимайтесь хозяйством и перестаньте носиться по свету и гоняться за химерами, смеша всех добрых людей, знакомых и незнакомых. Да где вы это выискали, что на свете существовали и теперь еще существуют странствующие рыцари? Где же это в Испании водятся великаны или в Ламанче лиходеи и где эти очарованные Дульсинеи и вся куча небылиц, о которой рассказывается в вашей истории?
Дон Кихот внимательно выслушал слова этого почтенного мужа, и, когда тот замолчал, он, невзирая на свое уважение к герцогу и герцогине, вскочил на ноги и с гневом на лице и негодованием во взорах сказал...
Но ответ этот заслуживает отдельной главы.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.