Глава XXXIII
о приятной беседе герцогини и ее девушек с Санчо Пансой, достойной быть прочитанной и отмеченной
Далее в истории нашей рассказывается, что в этот день Санчо не спал, что он сдержал свое слово и после обеда явился к герцогине, которой очень нравились его речи; она предложила ему присесть около нее на низеньком табурете, но Санчо, как настоящий благовоспитанный человек, от этого отказался; тогда герцогиня заметила, что ему разрешается сидеть как будущему губернатору, а говорить — как оруженосцу, и что оба эти звания дают ему право на кресло самого Сида Руи Диаса Кампеадора. Санчо пожал плечами, повиновался и сел, а все дуэньи и девушки герцогини окружили его и в глубочайшем молчании с любопытством ждали, что он скажет; но первой заговорила герцогиня и начала так:
— Теперь, когда мы одни и никто нас не слышит, мне бы хотелось, чтобы сеньор губернатор разрешил некоторые сомнения, которые явились у меня при чтении недавно напечатанной истории великого Дон Кихота; вот одно из этих сомнений: если добрый Санчо ни разу не видел Дульсинеи, я хочу сказать — сеньоры Дульсинеи Тобосской, и не передавал ей письма от сеньора Дон Кихота, ибо письмо это осталось в записной книжке в Сьерра-Морене, то как посмел он сочинить ее ответ и выдумать, будто она провеивала зерно? Ведь все это — ложь и насмешка, наносящие урон доброй славе несравненной Дульсинеи и противоречащие достоинству и верности доброго оруженосца.
Выслушав это, Санчо встал с табурета, не ответив ни слова, вобрал голову в плечи, приложил палец к губам и медленным шагом обошел залу, заглядывая за все занавески, а проделав это, он снова сел и сказал:
— Вот теперь, моя сеньора, когда я убедился, что никто нас тайком не подслушивает, я без всякого страха и беспокойства отвечу вам на ваш вопрос и на все, о чем вам будет угодно меня спросить; и прежде всего я скажу, что считаю моего Дон Кихота окончательно рехнувшимся, хотя, впрочем, подчас он ведет речь так разумно, и по такой правильной линии, что не мне одному, а и всем, кто его слушает, сдается, что даже сам сатана ничего бы лучшего не мог сказать; а все-таки, говоря откровенно и по совести, я уверен, что он сумасшедший. А раз эта мысль засела мне в башку, так я и не стесняюсь уверять его в таких вещах, у которых нет ни головы, ни хвоста, вроде, например, ответа Дульсинеи на его письмо или превращения сеньоры доньи Дульсинеи, про которое в книжке еще не написано, так как это случилось всего шесть или восемь дней тому назад; я уверил моего господина, что она очарована, но это такая же правда, как то, что на груше сливы растут.
Герцогиня попросила Санчо рассказать ей об этой проделке с очарованием, и тот рассказал все, как было на самом деле, чем доставил своим слушательницам немалое удовольствие; затем герцогиня, продолжая разговор, заметила:
— То, что добрый Санчо мне рассказал, пробудило в моей душе новое сомнение, и какой-то голос нашептывает мне: если Дон Кихот Ламанчский — безумец, сумасброд и сумасшедший, а его оруженосец Санчо Панса это знает и все же сопровождает его и ему служит, рассчитывая на его вздорные обещания, то, без сомнения, он еще больший безумец и глупец, чем его господин, а раз это так, то не годится тебе, сеньора герцогиня, давать этому Санчо Пансе в управление остров, ибо как сможет управлять другими человек, не умеющий управлять самим собой?
— Ей-Богу, сеньора, — ответил Санчо, — сомнение вашей милости шевельнулось правильно, и скажите вашему голосу, чтобы он говорил ясно, а впрочем, как ему будет угодно, ибо я знаю, что он говорит правду; и, если бы я был человеком благоразумным, я бы уже давным-давно бросил своего господина. Но такова уж моя судьба и горькая доля: ничего не могу с собой поделать, я должен его сопровождать, — мы с ним из одной деревни, я ел его хлеб, я его люблю, он это чувствует и подарил мне своих ослят, а самое главное — я человек верный, и потому ничто не может нас разлучить, кроме могильного заступа и лопаты. А ежели ваше соколиное высочество не соблаговолит пожаловать мне обещанный остров, ну, что ж, Господь создал меня убогим, и то, что мне не дадут острова, пойдет еще моей совести на пользу, ибо, хоть я и дурак, а все-таки понимаю пословицу: «на беду у муравья вырастают крылья»; и еще возможно, что Санчо-оруженосец скорей попадет на небо, чем Санчо-губернатор. И у нас пекут хлеб не хуже, чем во Франции; а ночью все кошки серы; и уж поистине горемыка тот, кто до двух часов пополудни все еще натощак; и так не бывает, чтобы у одного желудок был на пядь шире, чем у другого, а набить его можно соломой да сеном; ведь полевых пташек сам Господь кормит и холит; и четыре аршина толстого куэнкского сукна лучше греют, чем четыре аршина сеговийского; а когда мы покидаем этот мир и нас закапывают в землю, то и принц и батрак бредут по одинаково узкой тропе; для тела папы нужно столько же пядей земли, сколько и для пономаря, хотя первый куда важнее второго; когда нас кладут в могилу, все мы скрючиваемся и подбираемся или, вернее, нас скрючивают и подбирают, нравится ли нам это или не нравится, — и спокойной ночи! Поэтому, повторяю, если ваше высочество не пожелает даровать мне остров, потому что я глуп, я ни капельки не огорчусь и тем докажу, что я умер; слышал я пословицы: «за крестом-то чертяки и водятся» и «не все то золото, что блестит»; ведь крестьянина Вамбу взяли от сохи, волов и ярма и посадили в испанские короли, а Родриго оторвали от парчового ложа, наслаждений и богатств и бросили на съедение змеям, если только не врут стишки старых романсов.
— Как так врут? — вдруг воскликнула в ответ дуэнья донья Родригес, находившаяся тут же среди слушательниц. — Да ведь в одном романсе говорится, что короля Родриго живехонького посадили в яму, наполненную жабами, змеями и ящерицами, а через два дня после этого со дна ямы послышался его тихий и горестный голос:
Начинают, начинают
Грызть то место, чем грешил я,
а потому этот сеньор вполне прав, говоря, что предпочитает быть крестьянином, а не королем, раз королей поедает такая нечисть.
Герцогиня, услышав наивные слова своей дуэньи, не могла удержаться от смеха, как не могла не подивиться на слышанные ею рассуждения и поговорки Санчо.
— Доброму Санчо, наверное, известно, — сказала она, — что если дворянин что-либо пообещал, то постарается это исполнить, хотя бы даже ценой своей жизни. Герцог, мой супруг и властелин, хоть и не странствующий, но все же рыцарь, и поэтому он исполнит свое слово насчет обещанного вам острова, хотя бы против него восстали вся зависть и злоба мира. Итак, Санчо, воспряньте духом, и в ту минуту, когда вы менее всего будете ожидать, вас возведут на престол вашего острова и государства, и вы примете бразды правления и не оставите их, пока вам не предложат бархата сортом повыше. А я прошу вас только об одном: правьте справедливо вашими вассалами, ибо, предупреждаю вас, все они честные и благородные люди.
— Насчет того, чтобы править справедливо, — отвечал Санчо, — меня и просить незачем: я от природы человек сострадательный и жалею бедняков; кто сам месит тесто и сам его выпекает, у того я каравая красть не стану; я готов побожиться, что мне меченой кости не подкинешь; я — старый пес и все посвисты знаю; я сумею протереть глаза, когда следует, и не потерплю, чтобы у меня перед глазами мыши бегали, ибо я знаю, какой башмак натирает мне ногу; говорю я это к тому, что для добрых людей найдутся у меня и рука и помощь, а для злых — ворота на запор и с порога прочь. Сдается мне, что в вопросах правления самое главное — начало, и возможно, что за две недели губернаторства я в этом деле собаку съем и буду понимать его лучше, чем землепашество, хоть я и вырос за сохой.
— Вы правы, Санчо, — ответила герцогиня, — ученым никто не рождается, и даже епископы делаются из людей, а не из камня. Но, возвращаясь к тому, что мы только что говорили относительно очарования сеньоры Дульсинеи, — прибавлю, что считаю вполне несомненным и бесспорным следующее: Санчо вздумал подшутить над своим господином и уверить его, что крестьянка — не кто иная, как Дульсинея, и что узнать ее нельзя потому, что она очарована, однако всю эту выдумку внушил ему один из волшебников, преследующих Дон Кихота; ибо мне достоверно и подлинно из надежного источника известно, что поселянка, прыгнувшая на ослицу, была и есть Дульсинея Тобосская, и что добрый Санчо, думая обмануть, сам был обманут; и нельзя сомневаться в том, что это правда, как не следует сомневаться в вещах, которых мы сами ни разу не видели; и знаете, сеньор Санчо Панса, что и здесь у нас есть волшебники, которые нас любят и рассказывают нам вполне правдиво и откровенно обо всем, что творится на свете, не стараясь ни обмануть нас, ни сбить с толку; итак, поверьте мне, Санчо, что крестьянка-прыгунья была и есть Дульсинея Тобосская, и что очарована она не больше, чем мать, которая ее родила; мы еще ее увидим в ее собственном облике, когда менее всего будем этого ожидать, и тогда Санчо поймет, в каком он пребывал заблуждении.
— Все это вполне возможно, — ответил Санчо Панса, — теперь уж я готов поверить и тому, что мой господин рассказывал о пещере Монтесиноса, в которой, как он сказал, он видел сеньору Дульсинею Тобосскую в том самом платье и наряде, в которых, как я сказал, я ее встретил, когда мне вздумалось ее очаровать; а по-настоящему все дело вышло наоборот, как сказали вы, ваша милость, моя сеньора; ведь нельзя и не следует предполагать, будто мой жалкий умишко в одну минуту способен придумать такой хитрый обман, а, с другой стороны, господин мой не настолько уж безумен, чтобы мои жидкие и слабые уверения могли заставить его допустить такую совершенно неправдоподобную вещь. Однако, сеньора, мне бы не хотелось, чтобы ваше степенство сочли меня вместе с тем человеком злокозненным: ведь такой простофиля, как я, не обязан понимать помыслы и происки мерзких волшебников; эту шутку я придумал, чтобы мой сеньор Дон Кихот меня не поколотил, но у меня и намеренья не было его подвести; а если вышло наоборот, то ведь Богу на Небесах все наши сердца открыты.
— Конечно, вы правы, — сказала герцогиня. — А теперь скажите мне, Санчо, что такое произошло в пещере Монтесиноса, о которой вы упоминали; мне было бы очень интересно об этом узнать.
Тут Санчо со всеми подробностями рассказал ей об этом приключении, как оно уже было нами изложено. Выслушав его, герцогиня сказала:
— Из этого происшествия можно заключить следующее: раз великий Дон Кихот утверждает, что он повстречал там ту самую крестьянку, которую Санчо видел при выезде из Тобосо, то, значит, несомненно, она и есть Дульсинея, и, значит, волшебники, бродящие по нашим местам, весьма хитры и не в меру изворотливы.
— То же самое и я говорю, — подхватил Санчо Панса, — если сеньора Дульсинея Тобосская очарована, то тем хуже для нее, и я вовсе не собираюсь тягаться с врагами моего господина, так как их множество и они, наверное, очень злые. Если говорить по правде, то встретился я с крестьянкой; если же это была Дульсинея, то это меня не касается, и я тут ни причем — и крышка! А то все бегают за мной по пятам с расспросами и допросами: «Санчо то сказал», «Санчо то сделал», «Санчо пошел», «Санчо вернулся», — как будто Санчо — первый встречный, а не тот самый Санчо Панса, о котором все на свете могут в книжке прочитать, — так, по крайней мере, говорил мне Самсон Карраско, а он в Саламанке самая бакалаврская персона, и такие люди не могут врать, разве что уж очень им захочется или понадобится; а потому нечего на меня пенять; и раз про меня ходит добрая слава, а мой господин говорит, что доброе имя дороже великих богатств, то подавайте мне губернаторство и увидите, каких я натворю чудес, ибо кто был хорошим оруженосцем, сумеет быть и хорошим губернатором.
— Все сейчас сказанное добрым Санчо, — сказала герцогиня, — сплошные изречения Катона или, по меньшей мере, сентенции, извлеченные из недр самого Микаэле Верино florentibus occidit annuis 1. В конце концов, если выразиться его слогом, то плохой плащ нередко скрывает доброго пьяницу.
— Честное слово, сеньора, — ответил Санчо, — никогда в жизни я не пил из распутства; от жажды пивал, признаюсь, — ибо лицемерия у меня нет ни капли: пью, когда мне хочется и когда не хочется, пью, когда другие угощают, чтобы не показаться привередливым и невежливым; ведь когда приятель пьет за твое здоровье, нужно иметь прямо-таки мраморное сердце, чтобы не взяться за стакан. Так что я, хоть и ношу штаны, но в них никогда не наделаю; тем более, что оруженосцы странствующих рыцарей почти постоянно пьют одну воду, ибо они вечно бродят по лесам, рощам, лугам, горам и утесам, а там хоть глаза себе выколи, все равно ни глотка вина не получишь.
— Охотно вам верю, — ответила герцогиня. — Ну, теперь, Санчо, ступайте отдохнуть, а потом мы еще на досуге потолкуем и распорядимся, чтобы вам поскорее подали, как вы выражаетесь, губернаторство.
Санчо снова поцеловал герцогине руки и попросил сделать ему милость позаботиться о его Сером, которого он любит, как зеницу ока.
— Что это за Серый? — спросила герцогиня.
— Мой осел, ответил Санчо, — чтобы не называть его этим именем, я обычно говорю — «Серый»; когда мы приехали сюда в замок, я попросил вот эту сеньору дуэнью присмотреть за ним, а она на меня так окрысилась, как будто я ей сказал, что она безобразна или стара, а между тем для дуэний более подходящее и естественное занятие ухаживать за скотом, чем восседать в дворцовых палатах. Господи, помилуй, — кого действительно терпеть не мог один идальго в нашем селе, так это именно таких сеньор.
— Должно быть, это был какой-нибудь мужлан, — возразила донья Родригес, — а если бы он был настоящим благовоспитанным идальго, он бы посадил их на самый рог луны.
— Ну, довольно, — прервала ее герцогиня, — замолчите, донья Родригес, а вы, сеньор Панса, успокойтесь: я беру на себя заботы о вашем Сером, ибо, если он такая драгоценность для Санчо, я буду беречь его как зеницу ока.
— Довольно будет, если кто его поставит в конюшню, — ответил Санчо, — ибо ни я, ни он недостойны того, чтобы ваше высочество хотя бы минуту обременяли себя такой заботой: я скорее соглашусь, чтобы меня изрешетили кинжалами; пусть мой господин уверяет, что по части учтивости лучше пересолить, чем недосолить, но все же в делах кобылиных и ослиных лучше знать меру и не выходить за рамки.
— Возьмите его с собой на губернаторство, — сказала герцогиня, — там вы будете его вволю кормить и освободите от работы.
— Не думайте, ваша милость, сеньора герцогиня, что вы сказали вещь неслыханную, — ответил Санчо, — я не раз и не два видел, как ослов посылали на губернаторство, так что, если я захвачу с собой своего Серого, нового ничего в этом не будет.
Слова Санчо снова развеселили и рассмешили герцогиню, и, отослав его отдохнуть, она отправилась к герцогу, чтобы рассказать ему о своем разговоре с Санчо, и они вдвоем рассудили и обдумали, как им сыграть с Дон Кихотом такую штуку, чтобы она оказалась превосходной и вполне соответствовала вкусам рыцарских романов; шуток в том же роде, остроумных и тонких, проделано было множество, и все они являются лучшими из приключений, описанных в этой великой истории.
1
Верино, почивший в расцвете лет (лат.).
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.