Глава XXXIV
в которой рассказывается о том, как был найден способ расколдовать несравненную Дульсинею Тобосскую, каковое приключение — одно из самых знаменитых в этой книге
Великое удовольствие доставляли герцогу и герцогине беседы с Дон Кихотом и Санчо Пансой; и, твердо укрепившись в намерении сыграть с ними шутку, которая имела бы видимость и подобие приключения, они решили воспользоваться тем, что Санчо рассказал им о пещере Монтесиноса, и одурачить его самым отменным образом (ничто так не восхищало герцогиню, как великое простодушие Санчо, который свято уверовал, что Дульсинея Тобосская была очарована, хотя сам же он был волшебником и изобретателем этой проделки); и вот, растолковав слугам, как им должно себя вести, герцог и герцогиня, через шесть дней после приезда Дон Кихота в замок, повезли его на псовую охоту, в которой участвовало столько егерей и ловчих, что и сам король не мог бы иметь больше. Дон Кихоту был предложен охотничий костюм, а Санчо — зеленое платье из тончайшего сукна; но Дон Кихот не пожелал принять этот дар, заметив, что когда-нибудь ему придется вернуться к суровому военному делу и что он не может возить за собой поклажу и гардероб. А Санчо взял то, что ему дали, с намерением продать эту одежду при первом же удобном случае.
Когда наступил назначенный день, Дон Кихот вооружился, а Санчо переоделся и, севши на своего Серого, с которым он не хотел расставаться, хотя ему предлагали хорошего коня, занял место в толпе ловчих. Вышла герцогиня в пышном наряде, и Дон Кихот, как любезный и воспитанный кавалер, придержал ее иноходца за уздцы, несмотря на сопротивление герцога; наконец прибыли они на опушку леса, лежавшего между двумя огромными горами; после того как все участки, стоянки и тропы были заняты и все охотники разошлись по разным местам, началась охота с таким шумом, криком и улюлюканьем, что участники не могли слышать друг друга из-за лая собак и звука рогов. Герцогиня спешилась и с острым дротиком в руках поместилась на участке, по которому как ей было известно, обыкновенно пробегали дикие кабаны. Дон Кихот и герцог тоже спешились и стали рядом с ней, а Санчо поместился за ними, не сходя со своего Серого, которого он не решался покинуть из опасения, как бы с ним не случилось какой-нибудь беды; и едва они сошли с коней и выстроились в один ряд с многочисленными слугами, как вдруг прямо на них вышел огромный кабан, которого травили собаки и гнали егеря; он щелкал зубами и клыками, и вся его пасть была в пене; увидев его, Дон Кихот взял в руку щит, обнажил меч и двинулся ему навстречу. Герцог схватил дротик и последовал его примеру; но герцогиня опередила бы их обоих, если бы герцог ее не удержал. А Санчо, завидев громадного зверя, соскочил с Серого, бросился бежать что было мочи и попробовал вскарабкаться на дуб, что ему никак не удавалось; добравшись до середины дерева, он ухватился за ветку и старался взобраться повыше, но судьба была к нему так сурова и безжалостна, что ветка обломилась, а он при падении зацепился за сук и повис в воздухе, не доставая до земли ногами. Чувствуя, что зеленый кафтан его трещит по швам, и опасаясь, что свирепое животное, побежав в эту сторону, наверное, его достанет, он начал так орать и с таким жаром звать на помощь, что все, кто его слышал, но не видел, были уверены, что он попал в пасть дикому зверю. Наконец, клыкастый кабан пал, пронзенный множеством дротиков, направленных на него егерями; тогда Дон Кихот, узнав Санчо по голосу, повернул голову в его сторону и увидел, что он висит на дубе вниз головой, а подле него стоит его Серый, не покинувший своего хозяина в несчастье; тут Сид Амет прибавляет, что редко ему приходилось видеть Санчо без Серого и Серого без Санчо: так велика была их дружба и взаимная верность.
Дон Кихот подъехал и снял Санчо с дерева, а тот, увидев себя на свободе и на твердой земле, стал разглядывать свой порванный охотничий кафтан и сокрушаться сердцем, ибо был уверен, что этот костюм стоил целого майората. Между тем огромную тушу кабана взвалили на мула, прикрыли ветками розмарина и мирта и как победный трофей отвезли в разбитую на лужайке, посреди леса, просторную походную палатку, где уже были расставлены столы и приготовлен такой обильный и роскошный обед, что по одному этому угощению можно было заключить о щедрости и великолепии хозяев. Санчо показал герцогине прорехи своего порванного платья и сказал:
— Если бы мы охотились на зайцев или на птичек, то уж наверное мой костюм не постигла бы такая беда. Не понимаю, что вам за удовольствие гоняться за зверем, который одним ударом клыка может вас отправить на тот свет; помнится, я слышал старый романс, в котором поется:
Пусть медведь тебе задавит,
Как преславного Фавилу.
— Это сказано про одного готского короля, — заметил Дон Кихот, — который на псовой охоте был съеден медведем.
— Я про это самое и говорю, — возразил Санчо, — не одобряю я того, что вельможи и короли подвергают себя подобным опасностям ради собственного удовольствия; и какое же это удовольствие — убивать животное, не совершившее никакого преступления?
— Нет, Санчо, вы ошибаетесь, — сказал герцог, — нет занятия, более достойного и необходимого для королей и вельмож, чем псовая охота. Охота есть та же война: в ней применяются уловки, хитрости и засады, чтобы с безопасностью для себя одолеть врага; на охоте мы терпим и лютый холод и невыносимую жару; мы презираем праздность и сон, укрепляем свои силы, упражняем наши члены и тем делаем их более гибкими; одним словом, этим делом можно заниматься, никому не вредя и многим доставляя удовольствие; а лучшее, что в ней есть, — это то, что она не всем доступна, между тем как другие роды охоты созданы для всех, правда, за исключением соколиной охоты, которая существует только для королей и знатных сеньоров. Итак, Санчо, измените ваше мнение и, когда вы будете губернатором, занимайтесь охотой, и вы увидите, что она воздаст вам сторицею.
— О, нет, возразил Санчо, — хороший губернатор всегда сидит дома, словно у него нога сломана. На что это будет похоже, если просители придут к нему по спешному делу, а он тем временем будет забавляться где-то в лесу? Да так все его управление прахом пойдет! Честное слово, сеньор, и охота и прочие потехи больше подобают разным лентяям, чем губернаторам; я для развлечения по большим праздникам буду играть в свои козыри, а в малые праздники и по воскресеньям — в кегли, все же эти ваши охоты не подходят к моему характеру и претят моей совести.
— Дай Бог, чтобы оно так и было, — ответил герцог, — ибо от слова до дела, — расстояние не маленькое.
— Каково бы оно ни было, — возразил Санчо, — а хорошему плательщику никакой долг не страшен; и больше успевает тот, кому Бог помогает, чем тот, кто с петухами встает; и не ноги владеют брюхом, а брюхо ногами; я хочу сказать, что если Бог мне поможет, а я стану честно исполнять свой долг, то уж наверное буду управлять, как орел, а не верите, положите мне палец в рот, — и тогда увидите, кусаюсь ли я или нет.
— Да проклянет тебя Бог и все его святые, проклятый Санчо! — воскликнул Дон Кихот. — Когда же, наконец, наступит день, и ты заговоришь без поговорок, без скачков и вполне связно, как я тебя уже много раз просил? Ваше высочество, сеньоры, оставьте этого болвана, ибо он из вас вымотает душу своими пословицами; у него их не несколько шуток, а целых две тысячи, и приводит он их всегда невпопад и не к месту; накажи его за то Бог и меня заодно, если я соглашусь его слушать.
— Хотя у Санчо будет пословиц побольше, чем у Греческого Командора, — сказала герцогиня, — по своей сжатости они заслуживают не меньшей похвалы. Про себя скажу, что пословицы Санчо мне нравятся больше командорских, хотя последние удачнее применены и лучше приходятся к случаю.
Беседуя о таких занимательных вещах, они вышли из палатки в лес, чтобы осмотреть разные участки и стоянки; между тем день кончился, и наступила ночь, но не тихая и ясная, как обычно бывает в это время года, то есть в середине лета; впрочем, сумрак, спустившийся на землю, весьма благоприятствовал затее герцога и герцогини; и вот, когда стемнело и сумерки сгустились, вдруг всем показалось, что лес загорелся со всех четырех сторон; то здесь, то там, то справа, то слева послышались звуки множества рожков и других военных инструментов, так что можно было подумать, что по лесу едут многочисленные отряды конницы. Блеск огней и воинственные звуки труб почти ослепили и оглушили не только наших охотников, но и вообще всех, находившихся в лесу. Вскоре послышались бесчисленные «лелили́», как обычно кричат мавры, бросаясь в бой; залились трубы и кларнеты, загремели барабаны, запели флейты, все во дно время и так стремительно и протяжно, что от смутного гула стольких инструментов всякий должен был потерять голову. Герцог оцепенел, герцогиня изумилась, Дон Кихот удивился, Санчо Панса затрясся, и даже те, кто знал, в чем дело, перепугались. Со страха все замолчали, и в эту минуту перед ними появился гонец в костюме дьявола, который трубил не в рожок, а в огромный зияющий рог, издававший хриплые и жутки звуки.
— Эй, братец гонец, — закричал герцог, — кто вы такой, и куда вы едете, и что это за войско проезжает по нашему лесу?
На это гонец ответил громовым и грозным голосом:
— Я дьявол, и ищу я Дон Кихота Ламанчского; а по лесу проезжают шесть отрядов волшебников, которые на триумфальной колеснице везут несравненную Дульсинею Тобосскую; она прибыла сюда, очарованная, в сопровождении храброго француза Монтесиноса, чтобы сообщить Дон Кихоту, каким способом можно расколдовать сию знатную сеньору.
— Если бы вы были дьяволом, как вы это утверждаете, и как это видно по вашей внешности, — ответил герцог, — вы бы уже давно узнали рыцаря Дон Кихота Ламанчского, который стоит перед вами.
— Клянусь Богом и совестью, — ответил дьявол, — я на него и не посмотрел: у меня голова так заморочена разными делами, что о главной цели моего прихода я и позабыл.
— Несомненно, — заметил Санчо, — что этот дьявол — почтенный человек и добрый христианин, — иначе бы он не стал клясться Богом и совестью; теперь я начинаю верить, что и в самом аду можно найти добрых людей.
А дьявол, не сходя с лошади, повернулся лицом к Дон Кихоту и сказал:
— К тебе, Рыцарь Львов (чтоб тебе поскорее попасть к ним в когти!), меня посылает злополучный, но мужественный рыцарь Монтесинос и велит просить тебя от его имени, чтобы ты дожидался на том самом месте, где я тебя застал; дело в том, что он везет ту, которую называют Дульсинеей Тобосской, и он желает сообщить тебе, каким способом ты можешь ее расколдовать; вот и все, что мне было поручено передать, а потому мне незачем больше здесь оставаться. Да пребудут с тобою черти вроде меня, а с присутствующими господами — добрые ангелы!
С этими словами он затрубил в свой громадный рог, повернулся спиной и, не дожидаясь ответа, удалился.
Все снова изумились, и более всех — Санчо и Дон Кихот; Санчо — потому, что, наперекор истине, все-таки выходило, что Дульсинея Тобосская очарована, а Дон Кихот — потому, что он сам не был уверен в истинности происшествий в пещере Монтесиноса. Герцог прервал его глубокую задумчивость, сказав:
— Ну, что же, сеньор Дон Кихот, ваша милость будет его дожидаться или нет?
— А почему бы нет? — отвечал тот. — Хотя бы весь ад на меня ополчился, я бесстрашно и храбро выдержу его натиск.
— Ну, а если увижу еще одного черта или услышу другую такую трубу, так ищите меня не здесь, а во Фландрии, — сказал Санчо.
Тем временем совсем стемнело, и повсюду в лесу замелькало множество огоньков, подобно тому, как в небе мелькают сухие испарения земли, которые кажутся нашим взорам падающими звездами. Одновременно раздался ужасающий шум, как будто скрипели резанные из дерева колеса телег, запряженных волами; говорят, что от этого резкого и протяжного скрипа убегают даже волки и медведи, если им повстречается такая телега. А к этому урагану звуков прибавился еще другой, покрывший собою все и вся; и, действительно, могло показаться, что во всех четырех концах леса одновременно происходило четыре битвы или сражения, ибо с одной стороны раздавались тяжелые залпы грозной артиллерии, с другой — трескотня множества мушкетов, вблизи как будто можно было различать крики сражающихся, а вдали звучали мавританские лелили́. Одним словом, рожки, охотничьи рога, трубы, кларнеты, валторны, барабаны, пушки, мушкеты, а особенно страшный скрип телег — сливались все вместе в такой смутный и ужасающий гул, что Дон Кихоту пришлось призвать на помощь все свое мужество, чтобы не растеряться; а Санчо сплоховал и без чувств повалился на юбки герцогини, которая прикрыла его и велела, чтобы ему поскорей брызнули в лицо водой. Так и было сделано, и Санчо пришел в себя как раз в ту минуту, когда одна из колесниц со скрипучими колесами подъехала прямо к ним.
В нее была впряжена четверка ленивых волов, покрытых черными попонами; к рогам каждого из них были привязаны большие горящие факелы из воска, а на колеснице стоял высокий трон, на котором восседал почтенный старец с длинною, спадавшею ниже пояса бородою белее снега; на нем была широкая одежда из черного холста; колесница освещалась множеством факелов, и потому не трудно было разглядеть и различить все, что в ней находилось. Правили ею два безобразных беса, одетых в такую же ткань, и рожи их были столь отвратительны, что Санчо, взглянув на них, закрыл глаза, чтобы не увидеть их вторично. Когда колесница поравнялась с нашими охотниками, почтенный старец поднялся со своего высокого сиденья и стоя вскричал громким голосом:
— Я мудрец Лиргандео!
Больше он ничего не сказал, и колесница поехала дальше; за ней появилась другая, в том же роде, с другим старцем на троне; по его знаку колесница остановилась, и он произнес не менее величественно, чем первый:
— Я мудрец Алькифе, большой друг Урганды Неуловимой.
И поехал дальше. Затем тем же порядком приблизилась третья колесница; но на ее троне восседал не старец, как на первых двух, а плечистый мужчина свирепого вида; подъехав, он тоже вскочил на ноги, как и те двое, и закричал еще более хриплым и дьявольским голосом:
— Я волшебник Аркалаус, смертельный враг Амадиса Галльского и всего его рода!
И поехал дальше. Отъехав немного в сторону, все эти три колесницы остановились, и отвратительный скрип их колес сразу же прекратился; грохот затих, и раздались звуки нежной и стройной музыки, которые очень обрадовали Санчо, потому что он счел их добрым предзнаменованием; и он сказал герцогине, от которой не отходил ни на шаг:
— Сеньора, где играет музыка, там не может быть ничего дурного.
— То же самое можно сказать про место, где есть свет и освещение, — ответила герцогиня.
На что Санчо возразил:
— Да, но свет не бывает без огня, а освещение здесь от костров — вон сколько их горит вокруг нас; ведь они могут при случае нас подпалить, между тем как музыка всегда означает веселье и праздник.
— Ну, это мы еще увидим, — сказал Дон Кихот, услышавший их разговор.
И он был прав, как в этом можно убедиться из следующей главы.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.