Глава XXXV
где продолжается рассказ о том, как Дон Кихот узнал о способе расколдовать Дульсинею, и о других удивительных происшествиях
Охотники наши заметили, что под звуки этой приятной музыки приближалась к ним колесница вроде тех, что зовутся триумфальными; она была запряжена шестеркой гнедых мулов, покрытых белыми попонами; и на каждом из мулов сидел верхом кающийся в белой одежде, с большим зажженным восковым факелом в руке.
Эта колесница была раза в два, а то и в три больше предыдущих, и на площадке ее и по бокам стояло еще двенадцать кающихся в белоснежных одеждах и с горящими факелами — зрелище, вызывавшее одновременно восхищение и ужас; а на высоком троне восседала нимфа под множеством покрывал из серебристой ткани, на которых повсюду сверкали бесчисленные золотые блестки, так что убор ее, не будучи богатым, казался великолепным. Лицо ее было прикрыто легким и прозрачным шелковым газом, сквозь складки которого просвечивали прелестнейшие девичьи черты, а множество факелов, освещавших ее, позволяли судить о красоте и юном возрасте новоприбывшей, которой можно было дать от семнадцати до двадцати лет. Рядом с ней сидела фигура, одетая в платье с длинным шлейфом, доходившее до самых пят, и с черным покрывалом на голове; в ту минуту, как колесница остановилась прямо перед герцогом, герцогиней и Дон Кихотом, на колеснице перестали играть кларнеты, арфы и лютни, а фигура в длинном платье поднялась на ноги, распахнула свою одежду, скинула с лица покрывало, и тут все явственно увидели образ самой Смерти, такой костлявой и безобразной, что Дон Кихот нахмурился, Санчо струсил, а герцог и герцогиня чуть-чуть вздрогнули. А эта живая Смерть, вытянувшись во весь рост, немного сонным голосом и вялым языком произнесла следующее:
Я — тот Мерлин, о коем повествуют,
Что породил на свет его сам дьявол
(И эта ложь с годами укрепилась).
Я — магии Владыка, утвержденье
Потаённой Зороастровой науки,
Борец я против времени и сроков,
Что подвиги завистливо скрывают
Великих странствующих паладинов,
Которым от меня любовь и ласка.
И хоть всегда волшебники и маги,
И колдуны имеют вид суровый
И нрав крутой, жестоки в обращеньи, —
Но я по нраву нежен, ласков, мягок,
Благодеяния творя повсюду.
До самой сумрачной пещеры Дита,
Там, где моя душа вся погрузилась
В сплетенье линий, пентаграмм и ромбов,
Доносится вдруг скорбный зов прекрасной
И дивной Дульсинеи из Тобосо.
Тут я узнал, что силой злых заклятий
Она из знатной дамы обратилась
В крестьянку грубую. И вот, жалея
Ее, свой дух влагаю в оболочку
Я этого страшилища-скелета,
Затем, перелистав томов сто тысяч
Науки дьявольской и потаённой,
Являюсь я, с собой неся целенье
И злу большому, и большому горю.
Да будет слава всем, кто облекался
В доспехи из несокрушимой стали!
О ты, маяк, тропа, вожатый, компас
Всех тех, кто, забывая о дремоте
И о перинах праздных, обрекает
Всю жизнь свою опаснейшему делу
Тяжелой и кровопролитной брани!
Внимай, о муж, ни разу по заслугам
Не оцененный, о, внимай, храбрейший,
Ты, Дон Кихот, а вместе и мудрейший,
Звезда Испании и блеск Ламанчи:
Чтоб прежний образ снова мог вернуться
К прекрасной Дульсинее из Тобосо,
Для этого оруженосец Санчо
Пусть даст плетей три тысячи и триста
Себе по ягодицам по огромным,
Их выставив на вид, и пусть при этом
Те плети их пекут, томят и перчат,
К такому-то пришли постановленью,
Виновники столь необычных бедствий,
А я послом являюсь сих известий.
— Ах, чтоб ты пропал! — вскричал на это Санчо. — Не то что три тысячи, а даже три плети для меня все равно, что кинжальные раны. Убирайся к черту с таким способом расколдовывать! Не понимаю, что общего между моими ягодицами и всеми этими волшебствами! Ей-Богу, если сеньор Мерлин не придумает другого способа расколдовать сеньору Дульсинею Тобосскую, так пусть ее и похоронят очарованной!
— А вот схвачу я вас, провонявший чесноком мужлан, — сказал Дон Кихот, — привяжу к дереву в том виде, в каком вас мать родила, и влеплю вам не три тысячи триста, а шесть тысяч шестьсот ударов, да таких полновесных, что дергайтесь вы хоть три тысячи триста раз, — они все равно не отлепятся. И не возражайте ни слова, не то я вышибу из вас дух вон.
Услышав эти слова, Мерлин сказал:
— Нет, так делать не годится, ибо добрый Санчо должен принять эти удары не по принуждению, а по доброй воле и когда ему самому вздумается: никакого определенного срока для этого не назначено; впрочем, ему позволяется откупиться от половины порки, если он согласится, чтобы другую половину ударов нанесла ему чужая рука, хотя бы даже и тяжеловатая.
— Ни чужая, ни собственная, ни тяжеловатая, ни легковатая, — одним словом, никакая рука меня не коснется, — возразил Санчо. — Что, я родил, что ли, сеньору Дульсинею Тобосскую, чтобы своими ягодицами расплачиваться за грешные ее очи? Пусть платит мой господин, составляющий часть ее самой, так как он на каждом шагу называет ее своей жизнью, душой, опорой и поддержкой: он может и должен отстегать себя ради нее и исполнить все, что полагается, чтобы ее расколдовать. Но чтобы я стегал самого себя? — Abernuncio 1.
Не успел Санчо это выговорить, как серебристая нимфа, сидевшая рядом с духом Мерлина, вскочила на ноги и, откинув в сторону тонкое покрывало, всем показала свое превыше всякой меры прекрасное лицо; а потом, обратившись прямо к Санчо, она с довольно мужественной резковатостью и не очень-то женственным голосом произнесла:
— О горемычный оруженосец, пустопорожняя душа, дубовое сердце, булыжно-кремневые внутренности! Если бы тебе, разбойник-душегуб, приказали броситься на землю с высокой башни; если бы тебя просили, враг рода человеческого, съесть дюжину жаб, две дюжины ящериц и три дюжины змей; если бы тебя упрашивали зарезать смертоносным и острым ятаганом жену и детей, — то тогда никто не стал бы удивляться твоему ломанью и неумолимости; но придавать значение трем тысячам тремстам ударам плетью, в то время как самый скверный мальчуган из Школы закона божия получает столько же в течение одного месяца, — вот что поражает, ошеломляет и потрясает всех сострадательных людей, которые на тебя смотрят, и потрясет равным образом и всех тех, кто впоследствии об этом узнает. Взгляни, жалкое и бесчувственное животное! Взгляни-ка глазами перепуганного сыча в мои очи, подобные сверкающим звездам, и ты увидишь, как капля за каплей и струйка за струйкой текут из них слезы, образуя борозды, проходы и тропки на прекрасных равнинах моих щек. Неужели же, пройдоха и зловредное чудовище, тебя не трогает, что мои цветущие годы, до сих пор еще не перевалившие за второй десяток — ибо мне всего-навсего девятнадцать лет и не исполнилось двадцати, — гибнут и увядают под грубой корой мужицкого облика? И если теперь я предстаю в ином образе, то это только потому, что здесь присутствующий сеньор Мерлин оказал мне особую милость, дабы моя красота тебя растрогала; ибо слезы страждущей красавицы обращают утесы в вату и тигров в овечек. Бичуй же, бичуй свои мяса, о скот неистовый; расшевели свою отвагу, сказывающуюся у тебя только в обжорстве, в вечном обжорстве; возврати мне нежность кожи, кротость нрава и красоту лица; если же я не в силах умягчить твое сердце и склонить тебя к разумному решению, то сделай это ради несчастного рыцаря, который стоит рядом с тобой, сиречь, ради твоего господина, чью душу я сейчас созерцаю: она застряла у него в самом горле на расстоянии десяти пальцев от губ и в зависимости от твоего сурового или благосклонного ответа собирается или излететь из его уст, или вернуться обратно к нему в утробу.
Услышав эти слова, Дон Кихот пощупал себе горло и, обратившись к герцогу, сказал:
— Клянусь богом, сеньор, Дульсинея говорит правду: душа моя действительно застряла у меня поперек горла, как ядрышко арбалета.
— Что вы на это скажете, Санчо? — спросила герцогиня.
— Скажу, сеньора, — ответил Санчо, — то, что уже раньше сказал: бить себя плетьми — abernuncio.
— Нужно говорить abrenuncio, Санчо, вы не так выговариваете, — заметил герцог.
— Оставьте меня в покое, ваше высочество, — ответил Санчо, — мне не до того сейчас, чтобы заниматься тонкостями и считать буквы в словах; я очень взволнован тем, что меня высекут, или я сам себя высеку, и не понимаю, что я говорю и что делаю. Однако мне хотелось бы спросить сеньору донью Дульсинею Тобосскую: где она училась такой манере просить? Она уговаривает меня вспороть себе шкуру плетью и при этом называет меня пустопорожней душой, скотом неистовым и целою уймой бранных имен, которых и сам дьявол бы не стерпел. Да что, мое тело сделано из бронзы? Или это мое дело, расколдована ли она или не расколдована? Она хочет меня задобрить, а подносит мне не корзину, полную белья, рубашек, платков и полусапожек (хотя полусапожек я не ношу), а одно ругательство за другим, между тем как ей хорошо известны пословицы, которые у нас здесь в ходу: «золотой осел и на гору взвезет, а подарки скалу прошибают», «у Бога проси, а сам молотком стучи», «одно „возьми“ лучше двух „подожди“». К тому же еще и сеньор, мой господин, вместо того, чтобы меня приголубить и сделать меня мягким, как шерсть или чесаный хлопок, объявляет, что схватит меня, привяжет голым к дереву и всыплет двойную долю ударов; а кроме того, всем этим скорбным сеньорам следовало бы заметить, что они хлопочут о порке не какого-нибудь оруженосца, а губернатора, а это, скажу я тебе, — не вишневая наливка! Нет, черт возьми, пускай сперва научатся просить, уговаривать и быть вежливыми; ведь денек на денек не приходится, и не всегда же человек бывает в духе. Ведь я, можно сказать, сейчас рву и мечу от досады, что у меня порвался мой зеленый кафтан, а они приходят и просят: «высеки себя по доброй воле», а у меня на это такая же добрая воля, как на то, чтобы сделаться каси́ком.
— Право, друг Санчо, — сказал герцог, — если вы не сделались мягче спелой фиги, то вам не придется управлять островом. Что скажут, если я пошлю к моим островитянам жестокого губернатора, каменное сердце которого не трогают ни слезы страждущих девиц, ни просьбы разумных, могучих и древних мудрецов и волшебников? Одним словом, Санчо, или вы себя высечете, или вас высекут, или вы не будете губернатором.
— Сеньор, — ответил Санчо, не дадите ли мне два дня сроку, чтобы подумать, как лучше поступить?
— Нет, ни в коем случае, — возразил Мерлин. — Вы обязаны тут же, немедленно, принять решение насчет этого дела. Либо Дульсинея возвратится в пещеру Монтесиноса и примет свой прежний крестьянский облик, либо же она в том самом виде, в каком сейчас стоит перед вами, отправится в Елисейские поля и будет там пребывать, пока вы не нанесете себе полного числа ударов.
— Ну же, добрый Санчо, — сказала герцогиня, — решайтесь, отплатите добром за хлеб, что вы ели у вашего господина Дон Кихота, которому мы все обязаны служить и помогать за великие его достоинства и высокие рыцарские дела. Дайте, сынок, ваше согласие на порку, и пускай себе черт ухватит черта, а страх — труса, вы ведь знаете, что о мужественное сердце разбиваются все невзгоды.
На эти слова Санчо ответил следующими вздорными речами, обращенными к Мерлину:
— Объясните мне, ваша милость, сеньор Мерлин, ведь сюда под видом гонца явился дьявол, который передал моему господину поручение от сеньора Монтесиноса и просил от его имени подождать на этом самом месте, говоря, что сеньор Монтесинос прибудет сюда и откроет, каким способом моему сеньору можно расколдовать донью Дульсинею Тобосскую, а между тем до сих пор мы не видели ни Монтесиноса, ни ему подобных.
На это Мерлин ответил:
— Друг мой Санчо, дьявол этот — невежда и величайший негодник; я отправил его к вашему господину с поручением вовсе не от Монтесиноса, а от меня самого, потому что Монтесинос сидит у себя в пещере и ждет не дождется, когда его расколдуют, так что ему еще надо вырвать из проруби хвост. Если он вам что-нибудь должен, или вы желаете о чем-нибудь с ним переговорить, я вам тотчас же его доставлю и препровожу, куда вы прикажете. Ну, а теперь дайте же, наконец, согласие на порку; и поверьте мне, она и душе вашей и телу принесет большую пользу: душе — потому, что вы проявите этим милосердие, а телу — потому, что вы, как я вижу, человек полнокровный, и небольшое кровопускание не может вам повредить.
— Очень уж много на свете лекарей: даже волшебники — и те этим делом занимаются, — ответил Санчо. — Ну, раз все меня уговаривают, то хотя я сам и другого мнения, я соглашаюсь нанести себе три тысячи триста ударов плетью, но с условием, что я буду сечь себя, только когда мне это заблагорассудится, и что никто не станет мне назначать ни времени, ни срока; впрочем, я постараюсь развязаться с этим долгом как можно скорее, дабы весь мир мог порадоваться красоте сеньоры доньи Дульсинеи Тобосской, которая, по-видимому, вопреки всем моим предположениям, действительно красавица. Кроме того, я ставлю еще одно условие, а именно, что я не обязан сечь себя до крови, и если некоторые удары спугнут только мух, то все равно они будут мне зачтены. Затем, если я ошибусь в счете, сеньор Мерлин, от которого ничто не укрывается, возьмет на себя труд подсчитать и сообщить мне, сколько ударов еще недостает или сколько я сделал лишних.
— О лишних ударах сообщать не придется, — ответил Мерлин, — ибо как только вы дойдете до назначенного числа, сеньора Дульсинея немедленно и вмиг будет расколдована и, полная признательности, явится к доброму Санчо, чтобы поблагодарить его и наградить за добрую услугу. Поэтому незачем заботиться о недостающих и лишних ударах, да и само Небо не позволит мне вас обмануть хотя бы на волосок.
— Ну, тогда я отдаюсь в руки Божьи! — ответил Санчо. — Я покоряюсь своей горькой участи, то есть согласен на бичевание с соблюдением упомянутых условий.
Не успел Санчо произнести эти слова, как вновь раздались звуки кларнетов, снова загремели бесчисленные выстрелы из мушкетов, а Дон Кихот повис на шее у Санчо и стал осыпать его лоб и щеки тысячами поцелуев. Герцог, герцогиня и вся свита высказали свое величайшее удовольствие, и колесница тронулась с места; отъезжая, Дульсинея отвесила поклон герцогу и герцогине и сделала глубокий реверанс Санчо.
А между тем радостная и улыбчивая заря быстро появилась на небе; полевые цветочки приподняли и выпрямили свои опущенные головки, а хрустальные воды ручейков, журча меж белых и желтых камешков, понесли свою дань рекам, поджидавшим их вдали. Веселая земля, ясное небо, прозрачный воздух, яркий свет — все это, каждое в отдельности и взятое вместе, красноречиво свидетельствовало о том, что день, гонящийся по стопам Авроры, обещает быть светлым и ясным. Герцог и герцогиня, довольные и охотой и тем, что им удалось так остроумно подшутить над Дон Кихотом, возвратились в замок, с намерением придумать новую потеху, ибо никакое другое дело не могло бы доставить им большего наслаждения.
1
Отрекаюсь (искажен. форма лат. слова abrenuncio).
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.