Глава XXXVI
в которой рассказывается о необычном и трудно вообразимом приключении с дуэньей Долоридой, сиречь графиней Трифальди, а также о письме, которое Санчо Панса написал жене своей, Тересе Пансе
У герцога был дворецкий, большой шутник и забавник, — это он исполнял роль Мерлина, распорядился устройством вышеописанного приключения, сочинил стихи и поручил одному из пажей роль Дульсинеи; при содействии своих господ он в скором времени придумал новое зрелище, искуснее и забавнее которого нельзя себе и представить.
На следующий день герцогиня спросила Санчо, приступил ли он к покаянным упражнениям, которые он должен был проделать для расколдования Дульсинеи. Он ответил, что приступил и этой ночью нанес себе пять ударов. Герцогиня спросила, чем он их нанес? Санчо ответил, что рукою.
— Это более похоже на похлопывание, чем на порку, — заметила герцогиня. — Я лично уверена, что такая снисходительность к себе не понравится мудрому Мерлину; вам бы следовало, добрый Санчо, завести себе хвостатые плети или плети с узлами, чтобы было почувствительнее; наука в человека с кровью входит, а такой дешевой ценой нельзя купить свободу столь знатной сеньоры, как Дульсинея; и заметьте, Санчо, что дела милосердия, выполняемые нерадиво и нерачительно, не имеют значения и никогда не зачитываются.
На это Санчо ответил:
— А вы, ваша светлость, подарите мне подходящий бич или плетку, и я буду ими пользоваться, если только они не слишком больно стегают; ибо должен доложить вашей милости, что хоть я и мужик, а тело у меня более похоже на вату, чем на дерюгу, и не годится мне калечить себя ради чужой прибыли.
— В добрый час, — ответила герцогиня, — завтра я подарю вам плетку, которая придется вам как раз впору и подойдет к вашей нежной коже, как родная сестра.
На это Санчо ответил:
— Да будет известно вашему величию, моя дорогая сеньора, что я написал письмо моей жене, Тересе Панса, в котором оповещаю ее обо всем, что со мной приключилось с тех пор, как мы с нею расстались; оно у меня тут за пазухой, — остается только надписать адрес; мне бы хотелось, чтобы ваше мудрейшество прочитали его, ибо мне кажется, что оно написано губернаторской особой, то есть вполне так, как должны писать губернаторы.
— А кто ж его сочинил? — спросила герцогиня.
— Да кому же было его сочинить, как не мне грешному? — ответил Санчо.
— А написали его тоже вы? — продолжала герцогиня.
— Ишь, чего захотели, — ответил Санчо, — да ведь я не умею ни читать, ни писать, хотя, впрочем, подписываюсь.
— Дайте посмотреть, — сказала герцогиня, — я не сомневаюсь, что в этом письме вы высказали все качества и способности вашего ума.
Санчо вытащил из-за пазухи незапечатанное письмо, герцогиня взяла его и прочла следующее:
Письмо Санчо Пансы к Тересе Панса, его жене
Хоть меня и приговорили к плеткам, зато я славно верхом прокатился; если я и получу губернаторство, то вскочит оно мне в хорошую порку. Всего этого ты теперь не поймешь, милая Тереса, но в другой раз я тебе объясню. Да будет тебе ведомо, Тереса, что я твердо решил, что тебе необходимо разъезжать в карете; это дело самое подходящее, а пешком пусть себе ходит кошка за мышами. Ты — жена губернатора; смотри же, не позволяй никому наступать тебе на пятки! При сем посылаю тебе зеленый охотничий кафтан, который мне пожаловала сеньора герцогиня; постарайся переделать его на юбку и корсаж для нашей дочки. О господине моем Дон Кихоте в этих краях говорят, что он хоть и сумасшедший, но умный, хоть сумасброд, а забавник, и что я ни в чем ему не уступаю. Побывали мы в пещере Монтесиноса, и мудрый Мерлин, желая расколдовать Дульсинею Тобосскую, которая у себя на родине называется Альдонсой Лоренсо, выбрал для этой цели меня; мне остается еще нанести себе три тысячи триста ударов, выключая пять, — и тогда она будет расколдована, как мать, которая ее родила. Ты об этом ничего никому не говори; а то вынесешь на люди свое дело, а один тебе скажет — белое, а другой — черное. Через несколько дней я отправляюсь на свое губернаторство, и меня разбирает желание нажить побольше денег, ибо мне говорили, что все новоиспеченные губернаторы уезжают с этим именно желанием; я обживусь и сообщу, стоит ли тебе приезжать или нет. Серый чувствует себя хорошо, посылает тебе поклон, а я не собираюсь с ним расставаться, хотя бы меня сделали турецким султаном. Герцогиня, моя госпожа, тысячу раз целует тебе ручки, а ты ей на тысячу ответь двумя тысячами, ибо, как говорит мой господин, любезные выражения обходятся дешево и ничего не стоят. Господу Богу не было угодно послать мне еще один чемоданчик с сотней червонцев, как прошлый раз, но ты не огорчайся, милая Тереса; кто бьет в набат, сам сидит в безопасности; пусть только стану я губернатором, а мы с тобой полотна набелим; одно только меня тревожит; говорят, раз попробуешь этого лакомства, всю руку проглотишь; ежели это случится, то губернаторство вскочит мне в копеечку, хотя, впрочем, и калекам и безруким подают столько милостыни, что они живут, как каноники; итак, не одним способом, так другим я, наверное, сделаю тебя богатой. Да пошлет тебе Бог всякого благополучия и да сохранит он меня тебе на пользу.
Писано в этом замке 20 июля 1614 года.
Твой супруг, губернатор
Санчо Панса.
Герцогиня, прочитав письмо, сказала Санчо:
— В двух местах наш добрый губернатор немного сбился с дороги: во-первых, когда он пишет и объясняет, что губернаторство было ему пожаловано за то, что он согласился себя высечь, а между тем он знает и не станет опровергать, что в ту минуту, когда мой муж герцог пообещал Санчо остров, никакая порка ему пока и во сне не снилась; а во-вторых, когда Санчо выказывает свое крайнее корыстолюбие, я боюсь, как бы дело не кончилось цветочками майорана, ибо жадность рвет мешок, и корыстолюбивый правитель не может творить правый суд.
— Да я совсем не то хотел сказать, сеньора, — ответил Санчо, — и если вашей милости кажется, что письмо написано не так, как следует, так мы его сейчас порвем и напишем другое, но только другое может выйти еще хуже, если я буду полагаться на собственные мозги.
— Нет, нет, — возразила герцогиня, — написано хорошо, и мне хотелось бы показать его герцогу.
После этой беседы они отправились в сад, где в этот день было накрыто к обеду.
Герцогиня показала письмо Санчо герцогу, и он прочел его с огромным удовольствием. Они пообедали, и, когда убрали со стола, герцог и герцогиня долго еще сидели, наслаждаясь забавным разговором Санчо, как вдруг послышались заунывный звук флейты и глухие и неприятные удары барабана. Все, кажется, были поражены этой тревожной, воинственной и печальной музыкой, особенно Дон Кихот, который от волнения не мог усидеть на месте; про Санчо же скажем только, что он со страху забился в свое привычное убежище, то есть поближе к бочку и юбкам герцогини, ибо, по правде-истине сказать, доносившиеся из сада звуки были весьма печальны и унылы. Итак, все были в большом смущении, как вдруг в сад вошли два человека в траурных одеждах, столь широких и длинных, что края их влачились по земле. Они ударяли в большой барабан, тоже обтянутый черной тканью. Рядом с ними шествовал флейтист, такой же черный и кромешный, как и они. За этими тремя следовал человек гигантского роста, не столько одетый, сколько закутанный в черный-пречерный покров, украшенный непомерно длинным шлейфом; широкая и тоже черная перевязь опоясывала его поверх одежды, и на ней висел громаднейший ятаган в черной оправе и в таких же ножнах. Лицо человека было закрыто прозрачным черным покрывалом, сквозь которое просвечивала длиннейшая, белая как снег борода. Он шествовал величественно и важно в такт барабана. Словом, его громадный рост, дюжая поступь, черное облачение и свита могли бы смутить, да и смутили всех, кто смотрел на него, не зная, кто он такой.
Медленно и напыщенно, как было описано, приблизился он к герцогу, который поджидал его, стоя в кругу своих приближенных, и опустился перед ним на колени. Но герцог заявил незнакомцу, что он ни за что не будет с ним разговаривать, пока тот не встанет. Тогда это чудовищное пугало повиновалось и, встав, откинуло с лица покрывало и открыло такую страшную, окладистую, белую и густую бороду, какой никогда еще до того дня не созерцали человеческие глаза; затем из глубины его широкой и могучей груди вылетел и вырвался звучный и низкий голос; устремив глаза на герцога, незнакомец сказал:
— Высочайший и могущественнейший сеньор, меня зовут Трифальдин Белая Борода; я слуга графини Трифальди, иначе именующейся дуэнья Долорида; она отправила меня с посольством к вашему высочеству, дабы просить ваше великолепие благосклонно разрешить и дозволить ей предстать перед вашей милостью и рассказать о своей горести, самой необыкновенной и удивительной из всех, какие только может вообразить самое горестное воображение на свете; и прежде всего ей желательно знать, не находится ли в вашем замке отважный и никем еще не побежденный рыцарь Дон Кихот Ламанчский, в поисках которого она прибыла в ваше государство из королевства Кандайя пешком и натощак, — деяние, которое можно и должно объяснить лишь чудом или силою волшебства; она ждет у ворот вашей крепости, или загородного дворца, и явится сюда, как только вы дадите мне благоприятный ответ. Я кончил.
Тут он кашлянул, обеими руками оправил свою бороду сверху донизу и с большим достоинством стал ждать ответа герцога. А тот сказал следующее:
— Уже давно, любезный Трифальдин Белая Борода, дошла до нас весть о беде, постигшей сеньору графиню Трифальди, которую волшебники заставляют именовать себя дуэньей Долоридой; и вы, о диковинный оруженосец, можете попросить ее войти и передать ей, что храбрый рыцарь Дон Кихот Ламанчский находится здесь и что на его великодушие она может с уверенностью положиться, прося у него помощи и защиты; сообщите ей также от моего имени, что я ее тоже поддержу (если мое покровительство может ей пригодиться), поскольку меня обязывает к этому мое рыцарское достоинство, предписывающее и повелевающее мне покровительствовать всякого рода женщинам, особенно же потерпевшим и неду́гующим вдовам-дуэньям, к числу которых, без сомнения, относится и ваша госпожа.
Услышав это, Трифальдин преклонил колени, велел знаком флейтисту и барабанщикам заиграть снова и под музыку удалился из сада той же поступью, как и вошел, между тем как все присутствующие продолжали дивиться его виду и осанке.
Герцог обратился к Дон Кихоту и сказал ему:
— О знаменитый рыцарь! Мрак злобы и невежества не в силах больше затмить и помрачить блеск вашей доблести и отваги. Говорю я это к тому, что ваша доблесть прожила в нашем замке каких-нибудь шесть дней, а к вам уже являются люди из далеких и чужих стран, и притом они не приезжают в каретах или верхом на верблюдах, а приходят пешком и натощак, ибо в горести и печали их питает уверенность, что ваша могущественная рука избавит их от всех злополучий и испытаний; и все это благодаря вашим великим подвигам, молва о которых растет и ширится по всему лицу земли.
— Хотелось бы мне, сеньор герцог, — ответил Дон Кихот, — чтобы здесь сейчас присутствовал тот почтенный духовник, который недавно за столом проявил такое недоброжелательство и злую враждебность по отношению к странствующим рыцарям, — пусть бы он собственными глазами увидел, что эти рыцари не так уж бесполезны на свете; во всяком случае, он с достоверностью бы убедился, что люди, непомерно угнетенные и безутешные, попадая в великие беды и в безграничные невзгоды, ищут помощи не у порогов ученых, не у дверей деревенских ризничих, не в домах рыцарей, которым ни разу в жизни не приходилось покидать свои поместья, и не у изнеженных царедворцев, которые очень любят выспрашивать новости и потом болтать о них и рассказывать приятелям, но вовсе не любят сами совершать деяния и подвиги, достойные того, чтобы о них рассказывали и писали другие. Искоренять злополучия, помогать в нужде, защищать девиц, утешать вдов — странствующие рыцари умеют лучше, чем люди всех других званий, и я возношу небу бесконечные благодарения за то, что оно сделало меня рыцарем; и какие бы труды и горести ни встретились мне на этом почетном поприще, я считаю, что все они принесут пользу. Пусть явится эта дуэнья и попросит у меня всего, что ей захочется: сила моей руки и бестрепетная решимость моего отважного духа доставят ей исцеление от бед.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.