Глава XXXIX
в которой графиня Трифальди продолжает свою изумительную и достопамятную историю
Каждое слово Санчо восхищало герцогиню и приводило в отчаянье Дон Кихота; он велел оруженосцу замолчать, и Долорида продолжала свой рассказ:
— После множества вопросов и ответов викарий наконец убедился, что инфанта стоит на своем, не отрекаясь от своего первоначального заявления и ни в чем его не изменяя, и тогда он вынес решение в пользу дона Клавихо и вручил ему Антономасию в качестве законной супруги, а это до того опечалило мать инфанты, королеву донью Магунсию, что через три дня мы ее похоронили.
— Не иначе, как она померла, — произнес Санчо.
— Ясное дело! — ответил Трифальдин. — Ведь в Кандайе хоронят не живых, а покойников.
— Случается и так, сеньор оруженосец, — возразил Санчо, — что человек сомлеет, а его примут за покойника и похоронят; я думал, что королеве Магунсии более было бы к лицу упасть в обморок, а вовсе не умереть, ибо, пока человек жив, многое можно еще исправить, да и провинность инфанты была не слишком велика, чтобы так из-за нее огорчаться. Если бы эта сеньора вышла замуж за своего пажа или кого-нибудь из домашних слуг, как это случалось, говорят, со многими ей подобными, ну, тогда зло было бы непоправимо; но выйти замуж за дворянина, который, по словам дуэньи, такой благородный и разумный малый, ну, ей-Богу же, если это глупость, то во всяком случае, не такая уж крупная, как кажется; ибо согласно взглядам моего господина, который здесь присутствует и уличит меня, если я солгу, подобно тому, как люди ученые делаются епископами, так и рыцари, особенно ежели они странствующие, могут стать королями и императорами.
— Ты прав, Санчо, — сказал Дон Кихот, — ибо странствующий рыцарь, если ему отмерено удачи хотя бы на два пальца, очень легко может сделаться величайшим сеньором на свете. Но продолжайте, сеньора Долорида; мне кажется, что вам предстоит рассказать нам о горьком конце этой доселе сладостной истории.
— И еще каком горьком! — ответила графиня. — О таком горьком, что в сравнении с ним горькая редька покажется вам сладкой, а листья олеандра — превкусными. Итак, королева умерла, а вовсе не упала в обморок, и мы ее похоронили, но едва мы засыпали ее землей и сказали ей последнее «прости», как вдруг (quis talia fando temperet a lacrymis?) 1 на могиле королевы, верхом на деревянном коне, появился великан Маламбруно, двоюродный брат Магунсии, большой злодей и к тому же волшебник, — и вот, чтобы отмстить за смерть своей родственницы, наказать дона Клавихо за его дерзость и Антономасию за ее легкомыслие, он, пустив в ход свое искусство, заколдовал их на этой самой могиле, превратив инфанту в бронзовую обезьяну, а ее супруга — в страшного крокодила, сделанного из какого-то неведомого металла, и между ними поставил столб тоже из металла, с надписью на сирийском языке, которая, в переводе сначала на кандайский, а затем на испанский язык, гласит следующее: «Сии дерзновенные любовники примут снова свой прежний облик лишь тогда, когда отважный Ламанчец померяется со мною силами на поединке, ибо судьба уготовила сие никогда еще не виданное приключение только для его великой доблести». А заколдовав их, он извлек из ножен громадный и широкий ятаган и, схватив меня за волосы, уже готовился перерезать мне горло и снести голову с плеч. Я перепугалась, язык мой прилип к гортани, и пришла я в крайнее смятение; но все же сделала над собой усилие и дрожащим, жалобным голосом наговорила ему столько разных вещей, что он так и не привел в исполнение своей суровой кары. В конце концов он велел привести к нему из дворца всех дуэний — тех, что стоят теперь перед вами, — и долго расписывал нашу вину, порицал наши нравы, злые козни и еще более злые интриги, обвинял нас всех в том, в чем виновна была я одна, и объявил, что накажет нас не смертной, а особой длительной казнью, которая покажется нам непрерывным, позорным умиранием; и не успел он кончить своей речи, как вдруг мы почувствовали, что все поры наших лиц расширяются и в них как будто вонзаются острия иголок. Мы поспешно поднесли руки к щекам и обнаружили то, что вы сами сейчас увидите.
Тут Долорида и все остальные дуэньи откинули покрывала, которыми были закрыты их лица, и присутствующие увидели, что у всех были бороды: у одной белокурая, у другой черная, у этой седая, у той с проседью — зрелище, которое явно поразило герцога и герцогиню, изумило Дон Кихота и Санчо и ошарашило всех присутствующих; а графиня Трифальди продолжала:
— Вот каким образом наказал нас сей подлый, сей злокозненный Маламбруно, покрывший жесткой щетиной глянцевитую и нежную кожу наших лиц. О, если бы небу было угодно, чтобы он своим громадным ятаганом отрубил нам головы вместо того, чтобы затемнить сияние наших лиц войлоком, покрывающим нас нынче! Ибо, если рассудить зрело, сеньоры мои (о, как хотела бы я, чтобы при этих словах глаза мои превратились в два ручья, но неотступная дума о нашем бедствии и моря слез, которые они до сего дня пролили, лишили мои глаза влаги и сделали их суше терновника, а потому мне придется сказать это, не плача), то куда, куда же может показаться бородатая дуэнья? Какой отец, какая мать возымеет к ней состраданье? Кто ей поможет? Ведь даже и в том случае, когда у дуэньи гладкое лицо, а кожа натерта всевозможными белилами и снадобьями, и то ей не легко кому-нибудь понравиться, а что же ей делать, когда на лице у нее вырос целый лес? О подруги мои, дуэньи, в злосчастную минуту родились мы на свет, и в недобрый час зачали нас наши родители.
Сказав это, она на глазах у всех упала в обморок.
1
Кто, слыша о таких делах, не прольет слез? (лат.).
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.