Глава XL
о вещах, относящихся и касающихся до этого приключения и этой достопамятной истории
По истине и справедливости говоря, все, кому нравятся истории, подобные нашей, должны быть благодарны ее первоначальному автору, Сиду Амету, за то, что у него хватило любознательности записать все ее подробности и тщательно осветить все мелочи, не пропустив даже самой незначительной. Он воспроизводит мысли, раскрывает помыслы, отвечает на тайные вопросы, разрешает сомнения, предупреждает возражения, иначе говоря, угадывает мельчайшие причуды самого причудливого желания. О знаменитейший автор! О счастливый Дон Кихот! О прославленная Дульсинея! О забавник Санчо Панса! Пусть каждый из вас и все вы вместе проживете многие, многие лета для удовольствия и развлечения всех людей!
Далее в истории нашей рассказывается, что Санчо, посмотрев на бесчувственную Долориду, сказал:
— Клянусь честью порядочного человека и спасением души всех моих предков Панса, мне никогда не приходилось ни видеть, ни слышать о подобном приключении, да и господин мой не рассказывал мне ничего похожего, потому что такие дела ему и в голову не приходили. Я не хочу ругаться, но пусть бы тебя, волшебника и великана Маламбруно, тысяча дьяволов побрали! Неужели ты не мог придумать для этих грешниц другого наказания, кроме бород? Разве не лучше бы было и не выгоднее для них, если бы ты снял у них половину носа, начиная с середины, и заставил говорить гнусавым голосом, вместо того чтобы наградить их бородами? Бьюсь об заклад, что у них нет даже средств заплатить цирюльнику.
— Вы правы, сеньор, — ответила одна из двенадцати дуэний, — у нас нет денег, чтобы заплатить за бритье, а потому некоторые из нас продумали такое дешевое средство: мы берем густо проклеенный пластырь и прикладываем его к лицу, и, когда затем с силой рванем его, наши щеки оказываются гладкими и чистыми, как донышко каменной ступки; правда, у нас в Кандайе есть такие женщины, которые ходят по домам, удаляя волосы, подчищая брови и занимаясь всякими выдумками по женской части, но мы все, дуэньи нашей госпожи, никогда не прибегали к их помощи, ибо женщины эти, с далеко не безупречным прошлым, порядком смахивают на сводней; поэтому, если сеньор Дон Кихот не придет нам на помощь, то мы и в могилу ляжем бородатыми.
— Я скорее позволю, — сказал Дон Кихот, — чтобы мне вырвали бороду в земле мавров, чем допущу, чтобы вы оставались в таком виде.
В эту минуту графиня Трифальди очнулась от обморока и сказала:
— Я лежала в обмороке, доблестный рыцарь, но сладкий звук вашего обещания коснулся моего слуха, и это помогло мне очнуться и прийти в себя; итак, снова умоляю вас, преславный и неукротимый странствующий сеньор, исполнить на деле ваше великодушное обещание.
— За мной дело не станет, — ответил Дон Кихот, — скажите только, сеньора, что мне нужно делать, ибо отвага моя готова вам служить.
— Дело в том, — ответила Долорида, — что отсюда до королевства Кандайя, если идти по суше, будет пять тысяч миль, может быть, двумя больше или меньше; но если лететь туда по воздуху и по прямой линии, то будет только три тысячи двести двадцать семь миль. И знайте также, что Маламбруно заявил мне, что, когда судьба натолкнет меня на рыцаря, нашего спасителя, он пошлет ему коня, и притом не какую-нибудь дрянную клячу с разными недостатками вроде наемных лошадей, а того самого деревянного коня, на котором доблестный Пьер увез прекрасную Магелону, управляется он с помощь колка, вделанного в лоб и заменяющего уздечку, и летит по воздуху с такой быстротой, что кажется, будто его подгоняют черти. Этот конь, согласно древнему преданию, был сооружен мудрым Мерлином. Он одолжил его Пьеру, который был его другом, и тот, верхом на этом коне, проделал длинное путешествие и, как я уже сказала, похитил прекрасную Магелону, посадив ее на круп и взвившись с ней на воздух, а те, кто стояли на земле и смотрели на них, так и остались с разинутыми ртами; но Мерлин предоставлял своего коня только тем, кого он любил или кто хорошо за это ему платил; и вообще мы не знаем, ездил ли на нем кто-нибудь после великого Пьера. Маламбруно с помощью своих чар добыл этого коня, и теперь он владеет им, совершает на нем свои поездки, переносясь на нем постоянно в разные части света: сегодня он здесь, завтра — во Франции, послезавтра — в Потоси; и самое замечательное то, что конь не ест, не спит, не изнашивает подков и без крыльев летает по воздуху такой плавной иноходью, что всадник, сидящий на нем, может держать в руке полную чашку воды и не пролить ни одной капли — так мягко и ровно он движется; вот почему прекрасная Магелона с таким удовольствием на нем ездила.
Тут Санчо сказал:
— Ну, что касается мягкого и ровного хода, то мой Серый, хоть по воздуху и не летает, а на твердой земле не уступит никакой иноходи на свете.
Все рассмеялись, а Долорида продолжала.
— Так вот, если только Маламбруно пожелает положить конец нашим бедам, этот конь предстанет перед нашими глазами менее чем через полчаса после наступления ночи; ибо Маламбруно обещал мне с поспешностью и к сроку прислать сюда коня, дабы по этому признаку я могла убедиться, что нашла наконец того рыцаря, которого искала.
— А сколько человек может поместиться на вашем коне? — спросил Санчо.
Долорида ответила:
— Двое: один — в седле, другой — на крупе, и обыкновенно — это рыцарь и его оруженосец, если только нет какой-нибудь похищенной девицы.
— Хотелось бы мне знать, сеньора Долорида, — сказал Санчо, — как зовут этого коня?
— Зовут его, — ответила Долорида, — не так, как звали коня Беллерофонта, имя которого было Пегас, и не как коня Александра Великого, по имени Буцефал, и не как коня Неистового Роланда, звавшегося Брильядором, и не как коня Рейнальда Монтальбанского, чья кличка была Баярд, и не как коня Руджеро — Фронтино, и не так, как, по преданию, назывались кони Солнца — Боотес и Перитоя, не зовется он и Орелья, конь, верхом на котором последний король го́тов, несчастный Родриго, вступил в бой, стоивший ему и жизни и царства.
— Бьюсь об заклад, — сказал Санчо, — что раз этот конь не был назван по имени одного из этих известных и знаменитых коней, то, вероятно, он не был также окрещен именем коня моего господина, Росинанта, который меткостью своего наименования превосходит всех скакунов, которых вы перечислили.
— Совершенно верно, — ответила бородатая графиня, — и тем не менее имя у него очень подходящее, так как зовут его Клавиленьо Быстрокрылый: это показывает, что сделан он из дерева, что во лбу у него — колок и что мчится он с большой быстротой, так что своей кличкой он мог бы поспорить с знаменитым Росинантом.
— Имя мне в общем нравится, — продолжал Санчо, — ну, а как им управлять — уздой или недоуздком?
— Я уже вам сказала, что не уздой, а колком, — ответила графиня Трифальди. — Рыцарь, едущий на нем, поворачивает колок в одну сторону или в другую и направляет коня, куда ему захочется: конь или взлетает на воздух, или спускается вниз, почти касаясь копытами земли, или же движется по среднему пути. Именно этого последнего пути надлежит искать и придерживаться во всех благоразумных начинаниях.
— Хотелось бы мне на него взглянуть, — сказал Санчо, — но ежели вы полагаете, что я на него сяду, — все равно, в седло или на круп, — то вы лучше поищите груш на вязе. Я и так с трудом держусь на моем Сером, хотя седло у меня мягче всякого шелка, а вы хотите, чтобы я сидел на деревянном крупе, да еще без тюфячка или подушки! Черт возьми, я вовсе не собираюсь растрясти себе внутренности из-за того, чтобы кого-то там избавить от бороды; пускай себе всяк сбривает бороду, как ему угодно, а только я не стану сопровождать моего господина в такое длинное путешествие, к тому же, для удаления бород этим дамам помощь моя менее нужна, чем для расколдования моей госпожи Дульсинеи.
— Очень нужна, друг мой, — возразила Трифальди, — так нужна, что без вашего участия у нас наверное ничего не выйдет.
— Спасите меня, добрые люди! — воскликнул Санчо. — Да какое дело оруженосцам до приключений их господ? На долю рыцарей приходится вся честь и слава, а наш брат знай себе работай? Черт побери, добро бы еще историки когда-нибудь написали: «Такой-то рыцарь прекрасно справился с такими-то и такими-то приключениями, но все-таки с помощью своего оруженосца такого-то, без которого он ничего бы не смог поделать». А то ведь пишут просто: «Дон Паралипо́менон, Рыцарь Трех Звезд, вышел победителем из приключения с шестью чудовищами», без всякого упоминания о том, что в деле этом принимал участие его оруженосец: как будто его и на свете не было! Итак, сеньоры, повторяю еще раз: мой господин может отправляться один, и дай ему Бог всякого успеха, а я останусь здесь в обществе сеньоры герцогини, и очень может статься, что к его возвращению дело сеньоры Дульсинеи далеко продвинется вперед, ибо я намерен в часы бездействия и досуга всыпать себе столько плетей, что потом на мне ни одного волоска не вырастет.
— И все-таки, добрый Санчо, вам придется сопровождать вашего господина, если это окажется необходимым; все порядочные люди будут вас об этом просить; недопустимо, чтобы из-за вашего ложного страха лица этих сеньор остались такими косматыми: ведь это же неприлично.
— Еще раз кричу — спасите! — воскликнул Санчо. — Если бы еще требовалось проявить милосердие к каким-нибудь юным заточницам или девочкам из Школы закона божия, ну, тогда еще можно было бы отважиться на какое-нибудь трудное дело; но мучиться из-за того, чтобы избавить от бород дуэний? Да ну их к черту! Пускай они все ходят с бородами, от старшей до младшей, от первой жеманницы и до последней кривляки!
— Вы не любите дуэний, друг мой Санчо, — сказала герцогиня, — вы полностью разделяете взгляды аптекаря-толеданца. Но, клянусь, вы неправы, ибо в моем доме есть примерные дуэньи; вот перед вами стоит донья Родригес — одно ее присутствие говорит само за себя.
— Если бы даже вы, ваша светлость, высказались против нас, — заметила Родригес, — Бог правду видит, и какие бы мы, дуэньи, ни были — злые, добрые, бородатые или голобородые, — наши матери родили нас на свет совсем так, как рождают всех других женщин; и раз Господь произвел нас на свет, то, значит, ему ведомо было — для чего, и я больше уповаю на его милосердие, чем на любую бороду в мире.
— Итак, сеньора Родригес, сеньора Трифальди и ее присные! — сказал Дон Кихот, — я надеюсь, что небо с благоволением взглянет на ваше злополучие и что Санчо исполнит все, что я ему прикажу; пусть бы только скорей явился этот Клавиленьо, и я немедленно вступлю в бой с Маламбруно, так как я уверен, что никакая бритва не снимет бороды ваших милостей с такой легкостью, с какой мой меч снимет с плеч долой голову Маламбруно; Господь терпит злодеев, но не веки вечные.
— Ах! — воскликнула тут Долорида. — Пусть все звезды небесного свода взглянут благосклонными очами на ваше величие, о доблестный рыцарь, пусть пошлют они вашему духу удачу и мужество для того, чтобы вы стали щитом и оплотом всего посрамленного и угнетенного рода дуэний: его ненавидят аптекари, на него ропщут оруженосцы, на него умышляют пажи; и да будет проклята та дура, которая во цвете лет, вместо того чтобы пойти в монашки, стала дуэньей. Несчастные мы, дуэньи! Если бы даже происходили мы по прямой мужской линии от самого Гектора Троянского, и тогда бы наши госпожи по-прежнему тыкали нас в лицо, воображая, что от этого они становятся королевами! О великан Маламбруно, — ты хотя и волшебник, но исполняешь все свои обещания, — пошли нам скорей своего несравненного Клавиленьо, дабы кончились наконец наши злоключения, ибо если наступит жара, а мы не избавимся от наших бород, тогда увы, увы нам, незадачливым!
Трифальди сказала это с таким чувством, что у всех присутствующих выступили на глазах слезы, и даже Санчо прослезился; он тут же порешил в своем сердце, что последует за Дон Кихотом, хотя бы на край света, если это понадобится, чтобы убрать шерсть с этих почтенных ликов.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.