Глава XLI
о появлении Клавиленьо и о конце этого пространного приключения
Тем временем наступила ночь, а с нею вместе пришел срок, назначенный для появления знаменитого коня Клавиленьо; Дон Кихота уже начинало тревожить его опоздание, ибо он полагал, что раз Маламбруно медлит с посылкой коня, то это объясняется или тем, что приключение это предназначено для другого рыцаря, или же тем, что Маламбруно не осмеливается вступить с ним в единоборство. Но вот внезапно вошли в сад четыре дикаря, покрытые с ног до головы листьями зеленого плюща, неся на плечах большого деревянного коня; они поставили его на землю, и один из дикарей сказал:
— Пусть сядет на эту махину рыцарь, у которого хватит на это храбрости...
— Я-то, во всяком случае, не сяду, — перебил Санчо, — у меня и храбрости не хватит, да я и не рыцарь.
Дикарь продолжал:
— ...а если у этого рыцаря есть оруженосец, пусть он сядет на круп коня, и тогда им придется возложить упования на доблестного Маламбруно, ибо ничей меч и ничьи козни не могут повредить им, кроме меча и козней этого волшебника; стоит только повернуть колок, вделанный в шею этого скакуна, и он взовьется на воздух и привезет всадников к Маламбруно, который их уже поджидает; но, чтобы, взлетев так высоко над землей, не почувствовать головокружения, необходимо завязать себе глаза и не снимать повязки, пока конь не заржет: это будет знаком того, что путешествие кончилось.
После этих слов дикари оставили Клавиленьо и с большой учтивостью удалились туда, откуда пришли. А Долорида, увидев коня, почти со слезами сказала Дон Кихоту:
— Доблестный рыцарь, Маламбруно сдержал свое обещание: конь — перед тобой; наши бороды растут, и все мы заклинаем тебя каждым волоском наших бород, — остриги ты их и сбрей; тебе для этого нужно только сесть на коня вместе с твоим оруженосцем и положить счастливое начало вашему необычайному путешествию.
— Я сделаю это, сеньора графиня Трифальди, с большой охотой и с превеликим удовольствием; я даже обойдусь без тюфячка и без шпор, чтобы не задерживаться, — так велико мое желание видеть вас, сеньора, и всех ваших дуэний с чистыми и гладкими лицами.
— А я не сделаю этого, — сказал Санчо, — ни с удовольствием, ни без удовольствия, и вообще никак; а ежели для того, чтобы обрить этих дам, необходимо взбираться на круп коня, то пусть мой господин поищет себе в спутники другого оруженосца, а эти сеньоры придумают какой-нибудь другой способ вылощить свои лица; что я, колдун, что ли, чтобы полюбить вдруг кататься по воздуху? Да что скажут мои островитяне, узнав, что их губернатор разгуливает по поднебесью? И еще одно: до Кандайи отсюда три тысячи с чем-то миль, так что если конь наш устанет или великан рассердится, то на обратный путь нам с полдюжины годков потребуется, и тогда уж никакие острова и островочки меня не увидят; и ведь недаром люди говорят: «в промедлении — гибель», и раз тебе «подарили коровку, беги скорей за веревкой»; да простят мне бороды этих сеньор, но «хорошо святому Петру в Риме»; я хочу сказать, что мне здесь очень хорошо, так как в этом доме меня ласкают, и хозяин его посулил мне великую милость — сделать меня губернатором.
На это герцог ответил:
— Друг мой Санчо, остров, который я вам обещал, не плавучий и не движущийся; корни его так глубоки, что доходят до самых недр земли, — навалитесь на него хоть три раза, все равно вы не столкнете и не шевельнете его с места; и так как вам известно не хуже, чем мне, что всякого рода важных должностей можно добиться только различного рода подкупами, — когда побольше, когда поменьше, — то знайте, что вы можете купить у меня ваше губернаторство не иначе, как отправившись вместе с сеньором Дон Кихотом, и не иначе, как доведя до самого конца и края это достославное приключение; итак, вернетесь ли вы сюда на Клавиленьо с той быстротой, какой можно ожидать от его прыткости, или же — силою враждебной судьбы — вы будете странствовать пешком, и вам придется, как пилигриму, плестись от корчмы до корчмы, от одного постоялого двора до другого, — все равно, когда бы вы ни вернулись, вы найдете ваш остров на том месте, на котором вы его оставили, и ваши островитяне с прежней готовностью будут приветствовать своего губернатора; решение же мое останется неизменным; не сомневайтесь в правдивости моих слов, Санчо, не то я сочту, что вы глубоко оскорбили самое желание мое вам услужить.
— Ни слова больше, сеньор, — отвечал Санчо, — я бедный оруженосец, и такие отменные любезности мне не по плечу; пусть мой господин садится верхом, завяжите мне глаза, помолитесь за меня Богу да еще скажите, пожалуйста, — когда мы будем пролетать по поднебесью, могу ли я поручать свою душу Господу Богу и призывать к себе на помощь ангелов?
На это Трифальди ответила:
— Ясное дело, Санчо, вы можете поручать свою душу Богу или кому вам будет угодно; ведь Маламбруно хоть и волшебник, а все-таки христианин, и волшебства свои проделывает он с большим благоразумием и осторожностью, не навлекая на себя неприятностей.
— Ну, тогда ладно, — сказал Санчо. — Да защитит меня Бог и святая Троица Гаэтская.
— Со времени достопамятного приключения на сукновальне, — сказал Дон Кихот, — я никогда не видел Санчо в таком страхе, как сейчас, и если бы я был так впечатлителен, как другие, его малодушие могло бы подставить ножку моему мужеству. Но подойди-ка сюда, Санчо, с разрешения этих сеньоров: я хочу сказать тебе два слова наедине.
Тут он отошел вместе с Санчо в сторону, под деревья, и, схватив его за обе руки, сказал:
— Ты видишь, братец Санчо, что нам предстоит длинное путешествие, и один Бог знает, когда мы вернемся назад и позволят ли нам обстоятельства спокойно поговорить на досуге; поэтому я бы попросил тебя удалиться сейчас в твою комнату, сказав, что тебе нужно захватить с собой кой-что необходимое для дороги; и там в счет трех тысяч трехсот плетей, которые тебе полагаются, ты мигом мог бы всыпать себе хотя бы пятьсот и тем самым подойти к своему делу вплотную, а начать какое-нибудь дело — значит уж наполовину его кончить.
— Ей-Богу, — воскликнул Санчо, — ваша милость, наверное, сбрендила; это мне напоминает пословицу: «сам видишь, что я на сносях, а требуешь от меня невинности»; как раз теперь, когда мне придется сидеть на голой доске, ваша милость желает, чтобы я настегал свои ягодицы. Право, право, ваша милость, это не дело; поедем-ка сейчас брить этих дуэний, а когда вернемся, я обещаю вашей милости — не будь я Санчо — с величайшей поспешностью исполнить свое обязательство и вполне вас удовлетворить: и довольно об этом.
А Дон Кихот ответил:
— Ну, хорошо, добрый Санчо, я удовольствуюсь твоим обещанием и буду верить, что ты его сдержишь; ведь, строго говоря, ты хоть и простак, но по части правды — дошливый.
— Не пройдошливый я, — ответил Санчо, — а самый порядочный, но каким бы я ни был, все равно свое слово сдержу.
После этого они направились к Клавиленьо, и Дон Кихот, садясь на коня, сказал:
— Ну, завяжи себе глаза и садись, Санчо; раз за нами посылают из таких далеких стран, то уж не для того, чтобы нас обмануть, ибо постыдно обманывать людей доверяющихся; даже если это приключение закончится не так, как я думаю, а совсем наоборот, то все же, отваживаясь на такой подвиг, мы приобретем славу, которую не сможет омрачить никакая злоба на свете.
— Ну, едем, сеньор, — ответил Санчо, — бороды и слезы этих сеньор разрывают мне сердце, и я не смогу со смаком прожевать ни одного кусочка, прежде чем их лицам не возвратится прежняя гладкость. Садитесь вы сперва, ваша милость, и завяжите себе глаза; я ведь поеду на крупе, и понятно, что тот, кто едет в седле, должен сесть первым.
— Да, ты прав, — ответил Дон Кихот.
И, вынув из кармана платок, он попросил Долориду хорошенько завязать ему глаза, а когда она это сделала, он вдруг сбросил повязку и сказал:
— Если память мне не изменяет, у Вергилия я читал о троянском Палладиуме: это был деревянный конь, поднесенный греками богине Палладе; а внутри его засели вооруженные воины, которые впоследствии окончательно разрушили Трою; потому нам следовало бы сперва узнать, что находится в брюхе у Клавиленьо.
— Это совсем лишнее, — ответила Долорида, — я за него ручаюсь, так как знаю, что Маламбруно вовсе не вероломный предатель; садитесь, сеньор Дон Кихот, без всяких опасений, и если что с вами приключится, я за все готова ответить.
Дон Кихот подумал, что дальнейшие заботы о безопасности могли бы подорвать доверие к его храбрости, и поэтому он без возражений сел на Клавиленьо и схватился за колок, который поворачивался с большой легкостью; и так как стремян не было, то ноги Дон Кихота висели в воздухе, и весь он был похож на фигуру, нарисованную или, вернее, вытканную на каком-нибудь фламандском ковре, изображающем римский триумф.
Неохотно и медленно взобрался Санчо на коня, и, устроившись поудобнее на крупе, нашел его вовсе не мягким, а порядочно твердым, и спросил герцога, нельзя ли ему получить какую-нибудь подушку или тюфячок хотя бы из покоя сеньоры герцогини или с кровати одного из пажей, ибо круп этого коня твердостью своей походил не на дерево, а на мрамор. На это Трифальди ответила, что Клавиленьо не потерпит на своей спине ни сбруи, ни какого бы то ни было убранства, и что в крайнем случае Санчо может сесть по-дамски, и тогда сиденье не будет казаться ему таким твердым. Санчо так и сделал и, попрощавшись со всеми, позволил завязать себе глаза, а когда они были завязаны, он снова их развязал и трогательно, со слезами на глазах, обратился ко всем присутствующим, прося каждого помочь ему в этом испытании и прочесть «Отче наш» и «Богородицу», возможно, что и они когда-нибудь попадут в такую же беду, и тогда Господь пошлет им человека, который тоже за них помолится.
Тут Дон Кихот воскликнул:
— Что за негодяй! Можно подумать, что ты попал на виселицу или тебе грозит смерть! К чему все эти мольбы? О бессовестное и трусливое созданье, ведь ты сидишь на том самом месте, на котором покоилась прекрасная Магелона, и если историки не лгут, то с этого крупа сошла она не в могилу, а на престол Франции! И разве я, сидящий рядом с тобой, не выдерживаю сравнения с доблестным Пьером, занимавшим то самое место, которое ныне занимаю я? Завяжи себе глаза, малодушное животное, и пусть страх не говорит больше твоими устами, по крайней мере, в моем присутствии.
— Ну, завязывайте мне глаза, — сказал Санчо, — мне запрещают молиться Богу, запрещают, чтобы за меня молились, и еще удивляются, что я боюсь, как бы нам не повстречался какой-нибудь регион дьяволов и не потащил нас в Перальвильо.
Наконец они завязали себе глаза, и Дон Кихот, убедившись, что все в порядке, схватил колок и едва только прикоснулся к нему рукой, все дуэньи и остальные присутствующие принялись кричать:
— Поезжайте с Богом, доблестный рыцарь!
— Господь с тобой, бесстрашный оруженосец!
— Вот, вот вы уже взлетели на воздух и разрезаете его с быстротою стрелы!
— Вот уже все глядящие на вас с земли начинают даваться диву и поражаться!
— Держись крепко, отважный Санчо, не качайся! Смотри, не упади, а не то твое падение будет горше падения того дерзновенного юноши, который вздумал править колесницей своего отца — Солнца!
Санчо, услышав эти голоса, прижался покрепче к своему господину, и, обхватив его руками, сказал:
— Сеньор, как же это они говорят, что мы взвились так высоко, а между тем до нас долетают их голоса, и кажется, что они разговаривают, стоя рядом с нами?
— Не обращай на это внимания, Санчо; все эти полеты и прочие приключения так далеки от обычного порядка вещей, что теперь ты можешь слышать и видеть за тысячу миль все, что тебе угодно. И не наваливайся на меня так — ты столкнешь меня с коня; право, я не понимаю, что ты беспокоишься и боишься, ибо я готов поклясться, что никогда в жизни не приходилось мне ездить на коне с такой мягкой поступью: можно подумать, что мы стоим на месте. Итак, друг мой, отгони страх, ибо, право же, дело идет на лад, и нас несет попутный ветер.
— Да, это правда, — ответил Санчо, — потому что с одного бока на меня дует такой сильный ветер, как будто там работают тысячи мехов.
Так оно и было на самом деле, ибо несколько больших мехов производили этот ветер. Все это приключение было так тщательно обдумано герцогом, герцогиней и дворецким, что ни одна подробность не была пропущена и все было доведено до совершенства.
А Дон Кихот, почувствовав ветер, сказал:
— Без всякого сомнения, Санчо, мы уже достигли второй области воздуха, где зарождаются град и снег; в третьей же области зарождаются гром, молния и лучи солнца; и если мы будем подниматься с такой быстротой, то мы скоро попадем в область огня, и я не знаю, как мне повернуть колок, чтобы нам не долететь до того места, где мы можем сгореть.
В это время слуги герцога намотали на концы камышовых палок куски горящей пакли, которые легко было зажечь и потушить издали, и стали ими подогревать лица путешественников. Санчо, почувствовав жар, сказал:
— Убейте меня, если мы уже не попали в область огня или не находимся совсем близко от него; у меня уже обгорела половина бороды, и я хочу развязать себе глаза и посмотреть, где мы находимся.
— Не делай этого, — возразил Дон Кихот, — и припомни правдивую историю лиценциата Торральбы, которого черти унесли в воздух, верхом на камышовой палке, с завязанными глазами; через двенадцать часов он прибыл в Рим, спустился на землю на Торре де Нона, — так называется одна улица в этом городе, — был свидетелем разгрома и приступа, равно как и смерти коннетабля Бурбонского, а на следующее утро вернулся в Мадрид и рассказал там обо всем, что видел. Он говорил, что дьявол, пролетая с ним по воздуху, велел ему открыть глаза, а когда он их открыл, то ему показалось, что он пролетает так близко от луны, что может схватить ее рукой, на землю же он вовсе не решился взглянуть, боясь, что у него закружится голова. Поэтому, Санчо, нам не следует снимать повязок; ибо тот, кто поручился за нас, о нас позаботится; возможно, что мы поднялись и ширяем на такой высоте для того, чтобы потом сразу низринуться в королевство Кандайское, подобно тому как сокол или кречет устремляется на цаплю, падая на нее с высоты, на которую забрался; и хотя нам и кажется, что мы улетели из сада каких-нибудь полчаса назад, но, верь мне, мы совершили уже длиннейший путь.
— Не понимаю я, в чем тут дело, — ответил Санчо, — думаю только, что у сеньоры Магальянес, или Магелоны, были, наверное, не очень чувствительные мяса, раз ей нравилось сидеть на крупе этой лошади.
Герцог, герцогиня и вся их свита слышали беседу наших храбрецов, которая доставляла им необыкновенное удовольствие; и, желая положить конец этому удивительному и искусно налаженному приключению, они велели поднести горящую паклю к хвосту Клавиленьо, и так как конь весь был набит гремучими ракетами, то в ту же самую минуту со страшным грохотом взлетел на воздух, а Дон Кихот и Санчо, слегка опаленные, упали на землю.
Между тем из сада был уже удален весь бородатый отряд дуэний, а равным образом и Трифальди; остальные же лежали, ничком на земле, словно в глубоком обмороке. Дон Кихот и Санчо, порядком помятые, встали на ноги и, оглядевшись на все стороны, с большим удивлением заметили, что находятся они в том же самом саду, откуда они выехали, и что тут же лежит на земле множество людей; их удивление еще больше увеличилось, когда в одном углу сада они обнаружили воткнутое в землю длинное копье, к острию которого двумя шнурками из зеленого шелка был привязан белый лощеный пергамент, и на нем большими золотыми буквами было написано следующее:
«Прославленный рыцарь Дон Кихот Ламанчский прикончил и завершил приключение с графиней Трифальди, иначе именуемой — дуэнья Долорида, и ее присными, для чего ему потребовалось только решиться на это дело. Маламбруно заявляет, что он во всех отношениях доволен и удовлетворен; теперь подбородки дуэний гладки и чисты; король дон Клавихо и королева Антономасия восстановлены в их прежнем состоянии; а когда оруженосец закончит положенное ему самобичевание, белая голубка вырвется из когтей смрадных ястребов, терзающих ее ныне, и прилетит в объятия своего воркующего возлюбленного, — так постановил мудрый Мерлин, архиволшебник из всех волшебников».
Прочитав эту надпись на пергаменте, Дон Кихот ясно понял, что в ней говорится о расколдовании Дульсинеи, и возблагодарил небо, позволившее ему совершить столь великое дело со столь ничтожным риском и возвратить первоначальную гладкость лицам почтенных дуэний, которых, впрочем, он больше не видел; затем он подошел к герцогу и герцогине, которые все еще лежали в обмороке, и, схватив герцога за руку, сказал:
— Ну же, добрейший сеньор, мужайтесь, мужайтесь, все это пустяки! Приключение уже закончилось без всякого ущерба, как об этом ясно свидетельствует надпись, привешенная к столбу.
Герцог мало-помалу пришел в себя, словно человек, пробудившийся от глубокого сна, а за ним точно таким же образом очнулись герцогиня и все прочие, лежавшие на земле, а очнувшись, они стали так искусно выражать ужас и изумление, что можно было подумать, будто все это происшествие было не ловко разыгранной шуткой, а самой настоящей правдой. Полузакрытыми глазами герцог прочитал надпись и с распростертыми объятиями направился к Дон Кихоту, прижал его к груди и сказал, что такого доблестного рыцаря, как он, не существовало ни в одном веке. А Санчо все разыскивал Долориду, чтобы посмотреть, какой у нее вид без бороды, и узнать, действительно ли лицо ее красиво и соответствует статности ее фигуры; но ему сказали, что в ту самую минуту, когда Клавиленьо, объятый пламенем, упал с неба и грохнулся оземь, весь отряд дуэний вместе с Трифальди исчез, но что все они уже были без щетины, начисто выбритые. Герцогиня спросила Санчо, как он себя чувствовал во время этого длинного путешествия, на что Санчо ответил:
— Сеньора, когда мы пролетали, как объяснил мне мой господин, по области огня, мне захотелось немножко приоткрыть глаза; я попросил у моего господина разрешения развязать повязку, но он мне не позволил; но ведь я легонечко любопытный, и мне всегда хочется узнать то, что скрыто и не дозволено, а потому я потихоньку и незаметно приподнял у носа платок, закрывавший мне глаза, и в щелочку посмотрел на землю, вся она показалась мне величиною с горчичное зерно, а люди, разгуливавшие по ней, — ростом с орешек, из чего можно заключить, на какой высоте мы в то время летели.
На это герцогиня ответила:
— Друг мой Санчо, подумайте, что вы говорите; по вашим словам выходит, что видели вы не землю, а людей, которые по ней ходили; ведь если земля показалась вам с горчичное зерно, а каждый человек величиною с орешек, то ясно, что один человек должен был закрыть собой всю землю.
— Да, вы правы, — ответил Санчо, — и все-таки с одного бочка земля показалась, и я ее разглядел всю целиком.
— Да вы сообразите, Санчо, — сказала герцогиня, — что с одного бочка нельзя разглядеть целиком предмет, на который вы смотрите.
— Ну, каким это способом вы смотрите, я не знаю, — произнес Санчо, — знаю только, что вашему высочеству следовало бы смекнуть, что полет наш волшебный и, значит, я мог по-волшебному увидеть всю землю и всех людей, откуда бы на них ни смотрел; ну, а раз ваша милость этому не верит, то, значит, она не поверит и дальнейшему: когда я сдвинул повязку у бровей, то увидел, что небо от меня совсем близко, ну, на расстоянии каких-нибудь полутора футов, и, поверьте моей клятве, оно страх какое громадное; и случилось нам попасть на то самое место, где находятся семь козочек; клянусь вам Богом и спасением души, — я ведь в детские годы ходил на селе в козопасах, — увидел я козочек, и до того мне захотелось с ними немного повозиться, что, не сделай я этого, так наверное бы лопнул с досады! Как же, значит, тут быть и что делать? Спускаюсь это я незаметно и тихонечко с Клавиленьо, никому ни слова не сказав, а пуще всего моему хозяину, и провозился с козочками почти три четверти часа, с цветиками моими, с левкоями, и за все это время Клавиленьо не двинулся с места и не сделал шага вперед.
— А пока добрый Санчо возился с козочками, — сказала герцогиня, — чем был занят сеньор Дон Кихот?
На это Дон Кихот ответил:
— Все эти обстоятельства и все эти происшествия в такой мере противоречат законам природы, что слова Санчо не должны вас удивлять. О себе скажу, что я не поднимал и не опускал повязки и не видел ни неба, ни земли, ни моря, ни песков. Правда, я чувствовал, что мы пролетали через область воздуха и даже приблизились к области огня; но мне не думается, чтобы мы могли проследовать дальше, ибо область огня помещается между лунным небом и последней областью воздуха, и, следовательно, прежде чем добраться до семи козочек, о которых рассказывает Санчо, мы должны были бы обгореть; а раз мы не обожжены, то, значит, Санчо или лжет, или грезит.
— Я не лгу и не грежу, — ответил Санчо, — а не верите, так спросите у меня приметы этих козочек, и вы увидите, что я говорю правду.
— Так опиши эти приметы, Санчо, — сказала герцогиня.
— Две из них зеленые, — ответил Санчо, — две красные, две голубые, а одна пестренькая.
— Что за странные козы, — возразил герцог, — в наших земных краях таких цветов не бывает, то есть не бывает коз таких цветов.
— Ясное дело, — ответил Санчо, — ведь должна же быть какая-нибудь разница между козами небесными и земными.
— А скажите, Санчо, — продолжал герцог, — не оказалось ли среди этих коз козла?
— Нет, сеньор, — ответил Санчо, — не заметил, но слыхал, что ни один еще козел через рога месяца не перескакивал.
Других вопросов насчет путешествия ему не задавали, так как было ясно, что Санчо способен, не выходя из сада, прогуляться по всему поднебесью и рассказать обо всем, что там происходит. На этом и кончилось приключение с дуэньей Долоридой, над которым герцогская чета много смеялась и тогда и во все остальные дни своей жизни и про которое Санчо охотно судачил бы целую вечность, если бы удостоился долголетия. Дон Кихот, наклонившись к уху Санчо, сказал ему:
— Санчо, если ты хочешь, чтобы мы поверили всему, что ты видел на небе, то ты обязан, в свою очередь, поверить моим рассказам о пещере Монтесиноса. Вот и все, что я хотел тебе сказать.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.