Песнь II
Преддверие чистилища. — Ангел-кормчий. — Казелла. — Катон.
Уже склонилось солнце с небосклона
На горизонт, его ж полдневный круг
Зенитом кроет верх горы Сиона.
И, против солнца обращаясь вкруг,
Из волн Гангеса вышла ночь с Весами,
Чтобы став длинней, их выронить из рук,
Так что Авроры светлый лик пред нами
Из белого стал алым и потом
Оранжевым, состарившись с часами.
А мы все были на брегу морском,
Как тот, кто, путь утратя в мире этом,
Душой парит, а сам все в месте том,
И вдруг, как Марс, пред самым дня рассветом,
На западе, на лоне синих вод,
Сквозь пар густой сверкает красным цветом,
Так мне блеснул (о, да блеснет с высот
Он мне опять!) над морем свет столь скорый,
Что с ним сравнить нельзя и птиц полет.
Чтоб вопросить о нем, на миг я взоры
Отвел к вождю; потом взглянул и — се! —
Уж он возрос и стал светлей Авроры.
Со всех сторон над ним во всей красе
Белело нечто; с белого ж покрова
Вниз падал блеск, подобный полосе;
Еще мне вождь не отвечал ни слова,
Как верхний блеск уж принял образ крыл.
Тогда поэт, познав пловца святого:
«Склони, склони колена! — возопил, —
„Здесь ангел Божий! К сердцу длань! Отселе
Ты будешь зреть лишь слуг небесных сил.
Без ваших средств, смотри, как мчится к цели
Наперекор всем веслам, парусам,
Парит на крыльях в дальнем сем пределе.
Смотри, как он вознес их к небесам!
Как режет воздух махом крыл нетленных!
Им не седеть, как нашим волосам!“
Приблизясь к нам от граней отдаленных,
Пернатый Божий лучезарней стал,
Так что я глаз, сияньем ослепленных,
Не мог поднять. И к брегу он пристал
С ладьей столь быстрой, легкой, что нимало
Кристалл волны ее не поглощал.
Стоял небесный кормчий у причала;
В лице читалась благодать сама,
В ладье ж сто душ и боле восседало.
„In exitщ Israel от ярма
Египтян злых!“ все пели стройным хором,
И все, что писано в стихах псалма.
Их осенил крестом он с светлым взором;
Затем все вышли на берег, а он,
Как прилетел, так скрылся в беге скором.
Сонм пришлецов был местностью смущен;
Очами вкруг искал он, где дорога,
Как тот, кто чем-то новым удивлен.
Со всех сторон из Солнцева чертога
Струился день и тучей метких стрел
С средины неба гнал уж Козерога.
И новый сонм, как скоро нас узрел,
Поднявши взор, сказал нам: „Укажите,
Коль можете, путь в горний тот предел“.
На что Вергилий: „Может быть, вы мните,
Что край знаком нам? Уверяю вас,
В нас путников себе подобных зрите.
Сюда привел пред вами лишь за час
Нас путь иной, столь пагубный и лютый,
Что в гору лезть — теперь игра для нас“.
По моему дыханью в те минуты
Заметивши, что я еще живой,
Весь сонм теней вдруг побледнел от смуты.
И как к гонцу с оливой вестовой
Народ теснится, чтоб услышать вести.
Топча один другого в давке той:
Блаженные так духи те все вместе
Уставили свой взор мне прямо в лик,
Почти забыв о времени и месте.
Один из них ко мне всех больше ник,
Обнять меня так пламенно желая,
Что сделать то ж он и меня подвиг.
О, видная лишь взором тень пустая!
Три раза к ней я руки простирал,
К себе на грудь их трижды возвращая
От дива лик мой, видно, бледен стал,
Затем что тень с улыбкой отступила,
А я, гонясь, за нею поспешал.
„Спокойней будь!“ — мне кротко возразила.
Тогда, узнав ее, я стал молить,
Чтоб неспеша со мной поговорила.
И дух в ответ: „Как я привык любить
Тебя, быв в теле, так люблю без тела.
И я стою. Тебе ж зачем здесь быть?“
„Казелла мой! Чтоб вновь достичь предела,
Где я живу, иду на эту круть. —
Где ж ты, — сказал я, — медлил так, Казелла?“
А он на то: „Его в том воля будь!
Тот, кто берет, кого й как рассудит,
Пусть возбранял не раз сюда мне путь,
Все ж воля в нем по Вечной Правде судит.
И подлинно, три месяца, как всех
Приемлет он, кто с миром в челн прибудет.
Так вот и я, став у поморий тех,
Где воды Тибра стали солью полны,
Был благостно им принят в челн утех,
На устье том, где он парит чрез волны,
Затем что там сбирается все то,
Что не падет за Ахерон безмолвный“.
„О! если у тебя не отнято
Искусство петь любовь с ее тревогой,
В которой слез мной столько пролито,
Утешь, — сказал я, — дух мой хоть немного,
Затем что он, одетый в плоть и кровь,
Так утомлен им пройденной дорогой“.
„В душе со мной беседуя, любовь...“ —
Так сладостно он начал петь в то время,
Что сладость звуков будто слышу вновь.
Мой вождь, и я, и все святое племя,
Здесь бывшее, так были пленены,
Что всех забот, казалось, спало бремя.
Не двигаясь, внимания полны,
Мы слушали, как вдруг наш старец честный
Вскричал: „Что это, праздности сыны?
Что стали там вы в лени неуместной?
К горе бегите — сбить с себя гранит,
Вам не дающий видеть Лик небесный“.
Как голубки, которых корм манит,
Сбираются в полях без опасенья,
Сложив с себя обычный гордый вид,
Но, чем-нибудь испуганы, в мгновенье
Бросают корм, затем что всех забот
Сильней теперь забота о спасенье,
Так видел я: недавний здесь народ,
Покинув песнь, бежать пустился в горы,
Как без оглядки мчится трус вперед.
За ним и мы пошли, не меньше скоры.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.