Песнь XVIII
Четвертый круг: грех уныния. — Любовь и свобода воли. — Примеры редкой деятельности. — Аббат из Сан-Зено. — Скалиджьери. — Примеры пагубного греха уныния. — Сон Данте.
С своей беседой туг остановился
Мудрейший муж, с вниманьем взор вперя
В мое лицо, вполне ль я убедился.
И я, уж новой жаждою горя,
Наружно молчаливый, думал: «Может,
Вождя я утомлю, с ним говоря».
Но он, познав, что душу мне тревожит
Мысль робкая, как истинный отец,
Заговорил, да смелость в дух мой вложит.
И начал я: «Так свет твой, о мудрец,
Живит мой ум, что тайный и глубокий
Смысл слов твоих мне ясен наконец.
Но объясни: где той любви истоки,
К которой сводишь, добрый отче, ты
Все добродетели и все пороки?»
«Впери ж в меня все мысли и мечты, —
Он отвечал, — чтоб стал тебе понятным
Обман вождей среди их слепоты.
Дух, созданный к любви вполне податным,
Подвижен всем, что нравится ему,
Быв вызван к акту чем-нибудь приятным.
Все сущее является уму
Лишь в образах; ум образ духу кажет
И преклоняет самый дух к нему;
Когда же в духе образ тот заляжет,
То склонность та и есть любовь, и в ней
Приятное природу снова вяжет.
И как огонь, по сущности своей,
Восходит вверх, родясь туда стремиться,
Где более он длится средь огней,
Так пленный дух желанием томится
(Духовным актом) и не знает сна,
Покуда в нем желанье не свершится.
Теперь пойми, как истина темна
Для мыслящих (о! как их довод шаток!)
Что в вас любовь не может быть грешна.
Хоть, может быть, как суть, любви зачаток
Хорош всегда; но если воск хорош,
То не всегда хорош и отпечаток».
«Насколько свет ты мне в рассудок льешь, —
Я отвечал, — любовь я понял ясно;
Но к скольким вновь сомненьям ты ведешь?
Коль в нас любовь вступает самовластно
Извне, идти ж душе лишь сим путем,
То в выборе пути душа ль причастна?»
И он: «Скажу, насколько лишь умом
Мы видим здесь; но как то дело веры,
То Беатриче допроси о том.
Субстанциальны формы вне их сферы
Вещественной, и те, что с ней слиты,
Наделены все силой разной меры.
Но силы те без действия мертвы
И познаются лишь из их явлений,
Как в древе жизнь — из зелени листвы.
Откуда же идет ряд постижений
Идей первичных, скрыто то во мгле,
Как и порыв всех первых похотений.
Они в вас скрыты, как инстинкт в пчеле
Готовить мед, и первая та доля
Не подлежит ни славе, ни хуле.
А так как всякая другая воля
Стремится к ней, то сила вам дана
Давать совет, храня границы поля.
Вот тот принцип, по коему должна
Любовь к добру иль злу, смотря какую
Вы избрали, вас награждать сполна.
Мыслители, вникая в жизнь земную,
Свободы той познав вам данный дар,
Создали миру Этику святую.
Допустим же, что всякой страсти жар
Необходимостью в вас пламенеет,
Все ж сила в вас тушить ее пожар.
В свободе воли Биче разумеет
Мощь благородную; храни ж в уме,
Какой у ней то слово смысл имеет».
Луна, восстав из волн в полночной тьме,
Являла нам уж в небе звезд немного,
Раскалена, как бы котел в огне,
И против звезд неслася той дорогой,
Где меж Сардинией и Корсикой заход
Светила дня римлянин видит строгий.
И славный дух, чье имя в род и род
Над Мантуей возвысило Пьетолу,
С души моей так сбросил груз забот,
Что, мудрому внимая там глаголу
Учителя в ответ мне, я стоял,
Как тот, кого дремота клонит долу.
Но быстро ту дремоту разогнал
Во мне народ, что с быстротой потопа
За нашими плечами вслед бежал.
И как брега Исмена и Азопа
На праздник Вакха мчавшихся фивян
Нередко были ночью местом скопа,
Так душ пред нами несся целый стан
И был стремлением усердно круговое
Движение свершать он обуян.
И быстро так то скопище густое
Неслось вперед, что вмиг примчалось к нам,
И впереди кричали с плачем двое:
«С поспешностью шла в горы Мариам,
И Цезарь-вождь, чтоб овладеть Илердой,
Массилью взяв, бежал к испанцам сам».
«Скорей! скорей! чтоб с волею нетвердой
Не опоздать! — кричали вслед строи:
„Усердье к благу любит Милосердый!“
„О вы, в ком ныне острый жар любви
Восполнил лень, быть может, наказуя
За косность дел по вялости в крови!
Вот сей живой (и верьте, что не лгу я!),
Лишь день блеснет, хотел бы вверх взойти;
Скажите ж мне, где щель в скале найду я?“
Так вождь сказал бежавшим по пути,
И дух один: „Отбросив нерадивость,
Беги нам вслед, коль хочешь щель найти.
Нам воля так внушает торопливость,
Что стать не смеем! Извини ж мне, брат,
Коль нашу казнь ты счел за неучтивость.
В Вероне был в Сан-Зено я аббат
При Барбароссе добром, в век насилий,
О чем досель в Милане все скорбят.
Одной ногой уж Некто стал в могиле,
Аббатство вскоре вспомнит он, о том
Скорбя, зачем в то время был он в силе,
Когда, больного телом и умом,
Он сына незаконного наметил
Против закона к нам духовником“.
Умолк ли он иль что еще ответил —
Не знаю: вихрем мчались души те;
Но эту речь я слышал и заметил.
И тот, кто был помощник мне в нужде:
„Взгляни, — сказал, — две сзади души эти
Унынья грех преследуют везде,
Крича бегущим: «Прежде смертью в сети
Был взят тот род, что видел моря дно,
Чем Иордан его узрели дети.
И тем бойцам, которым не дано
Отваги мчаться с отраслью Анхиза,
Бесславно жизнь покончить суждено!»
Как скоро сонм вдоль этого карниза
Настолько вдаль ушел, что скрылся с глаз,
Мой ум одела дума, словно риза.
И с думой той толпа других сплелась,
И в думах тех блуждал я так мышленьем,
Что в неге чувств сомкнулись веки глаз,
И размышленье стало сновиденьем.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.