Песнь XXX
Земной рай. — Появление Беатриче и исчезновение Вергилия. — Упреки Беатриче Данте.
Лишь только стал Септентрион верховный
(Ему ж заката, ни восхода нет,
Его же блеск лишь гасит мрак духовный,
Тот блеск, который за собою вслед
Ведет весь рай, как к пристани с эфира
Хор низших звезд льет мореходцам свет),
Как взор вперили все пророки мира,
Что шли меж ним и Грифом пресвятым,
На колесницу, как на пристань мира.
Один из них, как с неба херувим,
«Veni, sponsa, de Libano», ликуя,
Воскликнул трижды, и весь хор за ним.
Как из могил, призыв трубы почуя,
Воспрянут все блаженные, и всяк,
Облекшись в плоть, воскликнет: «Аллилуя!
Над пресвятою колесницей так
Воздвиглись сто, ad vocem tanti senis,
Послов и слуг той жизни, полной благ.
И пели все „Benedictus, qui venis!“,
И дождь цветов струили, говоря:
„Manibus o date lilia plenis!“
Видал я утром, как дает заря
Цвет розовый всей стороне востока,
Всему же небу ясность янтаря,
И как лик солнца, встав из волн потока,
Смягчает блеск свой дымкою паров,
Так что он долго выносим для ока,
Так в недрах облака живых цветов,
Кропимых сонмом ангелов несметным
И в колесницу, и на злак лугов,
В зеленой мантии, в венке заветном
На голове сверх белых покрывал,
Я донну зрел в хитоне огнецветном.
И дух во мне, хоть он и перестал
Так много лет быть в трепете жестоком
При виде той, кто выше всех похвал,
Теперь, без созерцанья даже оком,
Лишь тайной силой, что из ней лилась,
Был увлечен былой любви потоком.
И лишь очам моим передалась
Та мощь любви, от чьей могучей воли
Во мне, ребенке, грудь уже рвалась.
Я, как младенец, что при каждой боли
Бежит к родной, чтоб помогла любовь,
Направил взор налево поневоле
К Вергилию, чтоб высказать: „Вся кровь
Во мне кипит, трепещет каждый атом!
След прежней страсти познаю я вновь!“
Но, ах! Исчез Вергилий навсегда там —
Вергилий, он отец сладчайший мой,
Вергилий, кем я был спасен, как братом!
Все радости, что первою женой
Утрачены, мой лик не защитили,
Чтоб он не омрачился вдруг слезой.
„О Данте, слез о том, что прочь Вергилий
Ушел, не лей — увидим скоро мы,
Как от других заплачешь ты насилий!“
Как адмирал то с носа, то с кормы
Глядит, как действуют людей станицы
В других судах, и в них бодрит умы,
Так с левого обвода колесницы,
При имени моем, его же звук
Я по нужде вношу в мои страницы,
Я зрел, как та, которую вокруг
Сперва скрывал хор ангелов, взор первый
Через поток в меня метнула вдруг.
И хоть покров, из-под венка Минервы
С главы ее спадавший, ей к лицу
Мне возбранят очей направить нервы,
С величьем, сродным царскому лицу,
Она рекла, как тот, в ком есть обычай —
Сильнейшее беречь в речах к концу:
„Вглядись в меня, вглядись: я — Беатриче!
Взойти сюда, как в ум тебе вошло?
Как о моем ты вспомнил давнем кличе?“
Мой взор упал тут в чистых вод стекло;
В нем увидал я вид свой столь убогий,
Что взор отвел, так стыд мне жег чело!
Не кажется и сыну мать столь строгой,
Как мне она, так сладкий мед любви
Ее ко мне был полон желчи многой!
Едва лишь смолкла — ангелы вдали:
„In te speravi, Domine“, воспели,
Но дальше „pedes meos“ не пошли.
Как стынет снег у мачт живых на теле,
Навеянный в вершинах Апеннин
С Словенских гор в холодные метели,
Едва ж из стран без тени до вершин
Коснется жар — закованный дотоле
Весь снег плывет, как воск, огнем палим,
Так я без слез и вздохов был, доколе
Гимн не воспел хор Божий в вышине,
Хор горних сфер, покорный высшей воле.
И вот, когда он состраданье мне
Сильнее выразил, чем если б прямо
„Что так строга?“ проговорил жене,
Растаял лед вкруг сердца в миг тот самый
И вышел влагой в очи, а в уста
Потоком вздохов из груди упрямой.
Она ж, все там же стоя, в небеса
Так с колесницы к существам предвечным
Направила святые словеса:
„От вечности вы в свете бесконечном;
Ничто — ни ночь, ни сон — не скроют вам
Того, как век идет путем беспечным.
Я ж смысл такой желаю дать словам,
Чтоб тот, кто плачет там, познал о тесных
Соотношеньях горести к грехам.
Не только силой тех кругов чудесных,
Что всем посевам свой дают покров,
По положению светил небесных,
Но и обильем Божеских даров,
В мир льющихся, как дождь, всегда готовый,
Из недоступных для ума паров,
Он таковым в своей был жизни новой,
Вернее — мог бы быть, что добрый нрав
Принес бы в нем плод сладкий и здоровый.
Но тем полней бывает сорных трав
Та почва, что прияла злое семя,
Чем лучше был земной ее состав!
Моей красой он сдержан был на время,
И, следуя младым очам моим,
Он прямо шел, грехов отбросив бремя.
Но лишь чреда настала дням вторым,
Едва лишь в жизнь вступила я иную,
Меня забыв, он предался другим.
Когда ж на дух сменила плоть земную
И возросла в красе и чистоте,
Он перестал ценить меня, святую.
И ложный путь он избрал в слепоте
Вслед призракам пустого идеала,
Поверивши несбыточной мечте;
Наитье свыше уж не помогало,
Каким не раз к себе в виденьях сна
Звала его, — так чтил меня он мало!
И так он пал, что мне уже одна
Спасти его дорога оставалась:
Явить ему погибших племена.
Затем-то я и к мертвым в сень спускалась
И там пред тем, который в этот край
Привел его, слезами заливалась.
Нарушится суд Божий, если в рай
Он перейдет чрез Лету, узрит розы
Небесных стран и не уплатит пай
Раскаянья, пролив здесь горьки слезы“.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.