Борис Житков
Варька
I
Вот она: на осень погода становится. Заложило, и третий день работает ветер-кинбурн. Жмет воду, разводит зыбь, всю муть подняло. Рвет со дна мидию — ракушу, крутит песок, катает каменья. Рыжая зыбь свернется бараном под берегом, роет песок, бодает обрыв. Лезет выше-выше, подбирается к шаландам. Слизнет зыбь шаланду и пойдет вертеть-играть, толочь о каменья. Бортом, дном, носом. Поймала — не вырвешь. Пестрые щепки соберут бабы на палево.
А лодка рыбаку — что конь мужику. И по скользкой глине тянут рыбаки на кручу тяжелые намокшие шаланды. Скользят, проклинают, рвут руки. Тучи низко летят, гляди, за обрыв зацепят. Валят серой, оголтелой кутерьмой над самой водою. Ветер рвет белую пену, и она растерянно носится над берегом. Выбирает, где сесть.
Учитель Дмитрий Николаич сидел в своей хате на берегу и наживлял перемет. Длинная — в полверсты — смоленая веревка. От нее хвостиками волосяные подлески с крючками — полторы тысячи крючьев.
Он сидел на полу между двумя корзинами, брал из правой крючок, сажал соленую рыбешку и складывал крючок к крючку налево. Веревка тянулась через колени. Он привык за год, и работа не мешала думать.
Звенит за окном прибой. Даст зыбина — ухнет берег; и голоса летят с моря, словно кто на помощь зовет.
Учитель кусал пополам наживку, выплевывал половинку в ладонь и с поворотом сажал на крюк.
И тянулись мысли за веревкой.
Рыженький, в полупальто — ватная тужурочка: из мастеровых. И учителя к нему в очередь. Хвост во дворе, до самых ворот. А он глазками пронзает:
— Анкету!
Тут Дмитрий Николаич вздыхал, и задерживались крючья в руках.
— Признаете? Может, сочувствуете? А вы меня-то за человека признаете? — шептал, плевал наживкой, и крючья шибко летели из руки в руку, и зло просаживал учитель наживку.
— Чем вы дышите? Мы чем дышим?
Учитель набирал воздуху:
— А вот тем дышим...
Дмитрий Николаич рванул перемет и сорвал два крючка, что зацепились за корзину.
И рыженький теперь стоял и слушал, чем дышит Дмитрий Николаич. Не настоящий рыженький, а мутный. А настоящий говорил:
— Это мы вполне знаем, дорогой товарищ, что вы четырнадцать лет буржуев учили. Будете теперь учить наших. Очень даже просто, что заставим.
Надо было ответить... и то, что надо было ответить, вот уже год по вечерам шептал учитель, когда живлял перемет. Задыхался, жалил крючьями наживку, обрывал подлески.
— И сам бы пошел! Сам!.. Сам! Еще раньше вас хотел. И в округе косились. На волоске висел.
Учитель переводил дух. Опять набирал воздуху.
— А заставить? Нет... Чем дышите? А вот — рыбалим!
Кусал горькую наживку и зло сплевывал в руку.
— И будем рыбалить. Придете просить.
Как нож, точил по ночам мысли. Ждал, когда вонзить. Дверь приоткрылась: на мутном свете низкий силуэт. Тяжелый маузер топорщился сбоку и оттягивал пояс.
— Береговой контроль — Особого Отдела. Товарищ! Я ваший номер забыл.
Человек чавкал по полу налипшей глиной, шагал через комнату. Он сел на койку.
— Я вам объявляю, что ночью в море выходить никому нельзя. С захода до восхода. Вот!
И он внимательно оглянул стены.
— Да какой дурак в такую погоду... — забурчал с полу Дмитрий Николаич.
Особист перебил:
— Насчет дурака я вам, товарищ, пока словесно говорю: вы поаккуратней. А насчет выезда, чтоб потом отговорок никаких чтобы не было. Вот?
Он встал, приподнял рваные паруса и сетки, что были вместо подушки. Заглянул под топчан.
— Так вот! А насчет дурака надо быть поумней.
Вышел, не запер дверь. Дмитрий Николаич вскочил. Высунулся в дверь. Кричал вслед хрипло, яростно:
— Дверь! Дверь! Дверь! Запирать!
Перемет зацепился за куртку, высыпался; опрокинулась корзина. Особист скользил по осклизлой глине, придерживал фуражку. Не оглянулся.
Дмитрий Николаич подошел к столу, дрожащими руками стал лепить из газеты папиросу.
Просыпал на стол махорку.
Оставалось уже полтысячи крючьев. Дверь распахнулась, и в комнату рванул во всю ширь гром прибоя. На пороге стояла Варька.
Она придерживала на груди концы цветного платка, другой рукой поправляла трепаные мокрые волосы.
— Я до вас. Закурить нема? Все скрозь из табаку повыбились.
— В жестянке. — Дмитрий Николаич кивнул на стол.
Варька обтерла о порог стоптанные туфли, обошла стол. Она придерживала рваную юбку. Мокрый фестон раскачивала на ходу — всего-то два шага. Варька протиснулась за стол и села в плетеное кресло, как на трон. Встряхнула банку с махоркой.
— Тю! Андряцет! Тоже дикофт? Скажи, кругом в людей дикофт. Заговелись!
Варька засмеялась, и Дмитрий Николаич заметил, что спереди у нее нет одного зуба. А смеялась она во весь рот, будто хвалилась черной метиной. Варька поймала взгляд:
— Что вы смотрите? Это мне Гаврик Косой в «Венеции» выбил.
Варька лихо отодрала кусок газеты — как раз сколько надо — и стала сворачивать цигарку. Она закурила и выставила голую до локтя руку: поставила локтем на стол. Как на табачной рекламе.
— Трактирная фея, — нахмурился учитель и взялся за крючки.
— Нет, верно: вот Тимошка не даст соврать. Все через Нюньку Андрюшкину вышло. А говорит — я его на это вывела. Косой все одно потом бедный был: аж два месяца в городской валялся. Мало не сдох.
Дмитрий Николаич глянул на Варьку, на веселые глаза и стал путать крючья. Он рвал, дергал — перемет цеплялся и кучей вываливался из корзины.
Варька смотрела на его работу, и Дмитрию Николаичу крючило руки. Он как попало запихал перемет в корзину: внаброску кучей.
Он знал, что на рыбальской работе Варька никому на всем берегу не уступит. Серьезный рыбак Василий пять лет тому взял ее из «Венеции». Пять раз за пять лет Варька от него уходила. Пять раз звал ее Василий домой: кланялся.
— Ну что, как у Василия? — спросил Дмитрий Николаич.
Спросил, чтоб Варька не смотрела ему в руки. И разговор степенный.
— Да что? — Варька скучно глянула в окно. — Что ему, черту, делается? Одно слово — борода.
Она потянула из слюнявой цигарки. Заплевала, запрыскала мелкой махоркой.
— Тьфу, дьявол! Жуем траву эту, как бараны, — говорила Варька. — Из табаку из последнего повыбивалися. Калеки несчастные. Рыбу удим-удим, а вечерять, черт, будем? Фириной живляете? И чего вы такую сволочь курите? Тьфу!
Она шлепнула об пол окурок и пристукнула ногой.
— Чего вы легкого не купляете? Полторы тысячи крючьев имеете!
— Пусть теперь другие курят. — Дмитрий Николаич обрадовался: не терпелось вонзить. — А мы уж махорку... — грозно сказал, в пол глядя.
Варька подняла брови, тупо задумалась и вдруг весело глянула на учителя:
— Полторы тысячи крючьев у человека, у двоих с мальчиком рыбалить, на андряцете сидить! Так к чертовой маме с таким рыбальством.
Дмитрий Николаич остановился живлять. Проглотил слюну, набрал воздуху.
Варька подалась вперед и глядела прижатыми глазами, черными, как сапожные пуговки. Ждала, чем кинет Дмитрий Николаич.
— А разверстка? — громыхнул учитель. — А это знаете: «Даешь рыбу?» — и револьвер в лоб тебе наставит.
— Маме своей в пуп нехай наставить! Ей-богу, подурел народ.
Варька вскочила, толкнула стол, опрокинула махорку.
— Самоплюи! Рыбалки еще! Сами на крючок чепляются.
Дмитрий Николаич глядел на Варьку снизу, старался удержать иронию на лице, как перед зеркалом. Окно звенело от прибоя, и оба вспомнили про море. Варька подобрала махорку в жестянку, сдула со стола.
— Давайте я вам подживлять буду. Айда! Понес!
Она подсела на корточках к корзине, проворными пальцами распутала перемет и глянула на учителя: задорно, весело.
— А ну, ходом, ходом! Пошла игра.
Варька из-под рук вытаскивала крючья, одним коротким тычком насаживала наживку. Мигом передавливала рыбешку пополам.
Их руки путались, сталкивались. Варькины пальцы бегали проворно, как крабы. Будто свой ум в руках, в каждом пальце. Хватала цепко, верно, без промаха. Рядок к ряду ложились крючья в корзину.
Дмитрий Николаич не поспевал, конфузливо гымкал, улыбался.
— Штрикаем, штрикаем! Ходом! — подгоняла Варька.
— Зачем вам беспокоиться? — бормотал Дмитрий Николаич, поплевывая наживкой.
— А зачем вы, скажите, в рыбальство бросились? Ученый человек — нема должности у городе?
Варькины руки работали без нее, и она смотрела на учителя — здесь, в полуаршине, в упор.
— Нас теперь не надо, — сказал глухо Дмитрий Николаич. — Пусть теперь другие работают.
— А вам чего в зубы глядеть? Вон Фенькин человек. Божий бычок, можно сказать, в городе каким-то заделался. За троих пайки огребает, чтоб мне пропасть.
Дмитрий Николаич ждал этого вопроса. Долгий год его ждал. Пусть Варька — рыбальская баба. Все равно.
Он бросил крючья, уперся спиной в стену, руками в под. Варька опасливо взглянула. Видела, что собирается, как замахивается. Дмитрий Николаич собрал весь голос и на всю комнату зло, веско поднес Варьке:
— В комиссары идти прикажете?
Уперся глазами, молчал. Варька с минуту мигала.
— А что? Плохо? Вот спугали. У комиссарах порватый бы не ходили. Вон Фенькин, говорю, весь у кожу убрался. Левольверт, сапоги, аж по самое некуда. Ну, кончаем, кончаем!
Варька дернула перемет и еще шибче забегала пальцами.
— Ну-с, ладно, — сказал Дмитрий Николаич и взялся за крючья.
Становилось темно, и Варька живляла «на щуп». Теперь оба молчали, и снова стали слышней прибой и ветер. Варька встряхивала головой и старалась локтем пригладить трепаные космы. Последний крючок. Варька быстро выдернула у Дмитрия Николаича конец веревки и свернула в корзинку. Плюнула, прихлопнула — на счастье.
— Чай, что ли, греть будем? Плита вашая к черту затухла. Вода есть?
Она впотьмах брякнула ведром.
— Мотайтесь за водой. — Варька ткнула в руки учителю ведро.
Дмитрий Николаич вышел. Сырой, плотный ветер валит с ног, слезит глаза. Ревет море. В ушах голоса стонут, захлебываются.
А вон будто кто стоит на обрыве. Мутный силуэт. Или куст мотает голыми ветками. А, черт с ним. Учитель натянул фуражку на самые глаза — стало уютней. Он не знал, хорошо это или досадовать надо, — вот что не вышло с комиссарами. Он старался размеренно шагать, чтоб размеренно думать. Но теперь комиссары не приступали к горлу.
Ветер рвал ведро, плескал, сдувая воду. Уверенно, не мигая, светилось окно в хате. Глина густо облепила ноги. Учитель скользил, размахивал ведром, разливал, спешил и глядел на огонь. За дверьми голоса. Варька кому-то ругательно выговаривала:
— Тебя звал кто? Ты мне скажи, что ты тута забыл? Грязюки по-натаскивали полну хату. Служба, говоришь? Так тебя что? Полы паскудить наняли? Да? Жинка дома бьет, так он по людям лазит. Не ставь ты мне ноги на пол! — заорала Варька.
Учитель отворил дверь. Особист сидел на сундуке, скорчившись, подняв обе ноги на воздух. Варька с сердцем пихала сучья в плиту.
— Вы его звали? — кричала Варька учителю. — Пассажир какой! Заседатель сыскался. А не звали, так вытряхивайся с хаты, выколачивайся! Чисто конюшню с хаты поделали.
— Что я? Огня не могу спросить? — Особист достал папироску и покосился на учителя. — У меня дело...
— Тут все дела справные, вытряхивайся.
Особист вышел.
— Зачем вы, Варя, так с ним... — начал Дмитрий Николаич.
— С кем? — перебила Варька. — С Пантюшкой, с кровельщиком? Нацепил левольверт, думаеть, я испугалася здорово. Его баба бьет, аж перо летить.
Было поздно, когда Варька поднялась уходить.
— Темно, — сказал Дмитрий Николаич. — Я вас провожу.
Варька засмеялась.
— Я здесь пять лет путаюся, пьяная не заплутаю. А потом вас сходой обратно вести?
Дмитрий Николаич не знал, что именно надо сказать, но видел, что, если сейчас, сию минуту, не скажет чего надо, Варька уйдет. И не придет больше.
Он перебрал наспех в уме все слова, все фразы, и все не те попадались. Варька стояла, смотрела задорно в глаза и перебирала обеими руками шпильки в волосах. И Дмитрий Николаич знал, что это она дает ему срок — «секунду» — сейчас потухнут глаза, повернется.
— Может, остались бы... ночь ведь... — ляпнул Дмитрий Николаич впопыхах и испугался.
Варька шлепнула ему руку на плечо, рассмеялась. Она раскачивалась от смеха и шатала учителя.
— Ах чудак, ей-богу! Вот чудило!.. Еще ученый.
Учитель смотрел растерянно с испугом. Не знал: «да» это или «нет»?
— Ну говорите, что стелить, — сквозь смех сказала Варька и пошла к топчану.
Там кучей наворочены были рваные сетки, паруса, обтрепанное пальто, засаленная подушка.
Ночью проснулся Дмитрий Николаич. Кинбурн дул из последних сил, и зыбь выстрелами била в подмытые скалы. Струйки холодного ветра долетали до окна. На потолке трепетал от плиты красный зайчик. Под кучей рвани было тепло. Варькина сонная рука доверчиво лежала на груди у учителя. И от штормовой погоды было уютней в дому и теплей в постели. Дмитрий Николаич тронул привычные мысли. Но рыженький в тужурочке встал как картонный и уплыл. Дмитрий Николаич хмурил мысли, вспоминал слова, — но, как в пустой воде, ничего не задевало.
Живое тепло шло от Варьки, оно томило и грело. Дмитрий Николаич погладил Варькину руку. Варька дрогнула, подняла голову, прислушалась.
— Ишь его, черта, раздуло, — шептала Варька, — аж каменья воротит. Мотайся, Митя, посмотри шаланду. А то лежи, лежи, чего тебе на холод. Я сама пойду, — и привстала.
Дмитрий Николаич вскочил и стал откапывать шинель в тряпье, которым они с Варькой были укрыты.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.