II
Далеко, верст на сорок в море, лежит каменная гряда. Она горой подымается со дна, и плоская вершина ее тянется на юг, — каменная скамья. Рыбаки ее просто зовут: Каменья.
Как лес на горах, стоит трава на Каменьях. Постелешь перемет — и всегда хорошо поймаешь. Все головатые «кнуты», и что ни крючок — то бычок. Надо только найти среди моря эти каменные горы, чтоб не прокинуться, чтоб не кинуть перемет в глубину на песок; там мертво и пусто.
Рыбаки безошибочно и в туман и ночью находят это место и спешат кидать крючья. Наспех впопыхах переживляют переметы и сторожко поглядывают на север. Рванет свежий «горяк», зафурдунит погода с молдавского берега — будешь руки рвать, нагребаться в берег, а не вытянешь — и понесет погодой, зальет, забьет зыбями.
Уносило не раз рыбаков, и потом ни шаланды, ни тел, ничего не находили люди — все брало море. А подловил — барином дело: с тяжелым садком за кормой тянется рыбак домой бережком.
А дома, на своем берегу, всяк спешит помочь дернуть шаланду на берег, узнать, как лов на Каменьях. Слушают соседи чудеса, и всякий про себя думает: «Бегу и я на Каменья».
На пятые сутки прилег, выдулся кинбурн. Только отсталые тучи клочьями бегут с востока. И сколько глаз хватает, желтая муть стоит на море. Здорово рыба теперь будет браться и в наших берегах. А кто посмелей — рванет на Каменья.
Варька стояла на обрыве: глядела море, глядела в лицо, раньше чем поверить. Ветер трепал юбку, облеплял колени. Варька крепко стояла, цепко держалась босыми ногами за глину. Жевала в углу рта прядь волос. И вдруг повернулась к учителю:
— Летим, Митька, на Каменья! С ночи срываемся.
Она быстро пошла к хате.
— Как же с ночи? А приказ забыла! — перебил Дмитрий Николаич.
— Что приказ! — крикнула Варька. — Приказ мне тыкаешь. На то голова да руки. Рвем на Каменья, и чтоб, как развиднеется, мы вже там. Чтоб, — кричала она на ходу, — уперед всех прилететь. Рванем прямо на перевал. Ходом, живлять.
Ветер гнал их в спину. Навстречу шел Василий. Он сутулился и бодал головой погоду. Шел от их хаты. Он кивнул Дмитрию:
— Мне до ее — два слова.
Варька стала. Василий запахнулся плотней, поправил шапку. Кашлянул.
— Ну, так как же дело будет? — сказал и уставился.
— Какое может быть дело? — Варька глянула, как ударила. — Что ты здесь кругом лазишь? Я тебе должная осталась чи что?
— Я говорю, — ровным голосом басил Василий, — я говорю: ты сетки комбольные сажать не придешь? Сеток, сказать — не соврать, кругом-бегом — пять ставок... новые...
— Я в твои сетки не упутаюся. — Варька повернулась.
— Варя, — ласково сказал Василий и заступил дорогу, — в мене ваший гребешок остался.
— Чеши кудри лысому! — крикнула Варька и зашлепала к дому.
— Варька, я что скажу! — крикнул Василий.
— А ну! В мене борщ сгорить, — отмахнулась Варька. Не обернулась. — Сетки он справил комбольные, слыхал, Митька? — кричала она дома. — Мне его сетки здорово нужные.
Она выволокла из сеней корзину с наживкой.
— Сядем живлять! В море на всех рыбы фатает. Брось, потом курить будешь! — крикнула она учителю.
Была ночь. И черный обрыв пухло навис над берегом. Дмитрий стоял на песке, придерживал за корму шаланду. Ждал Варьку.
Впереди в темном море ходила зыбь. Она с разбегу перескакивала через гряду камней, отдувалась и шуршала под берегом песком, звенела ракушей. Зыбь поддавала в плоское дно шаланды. Шаланда вздрагивала, просилась в море.
Дмитрий Николаич поглядывал на край обрыва, на плотное серое небо. На краю обрыва встал силуэт. Черный ствол палкой торчит над плечом.
Особист!
Он стоял, молчал. Видно, вглядывался в темноту. Дмитрий Николаич замер. Не смотрел туда, смотрел в море.
— Эй, товарищ! — крикнул особист. Как камнем с обрыва кинул. — Приказ знаете? А ну, ходите сюдой.
Дмитрий Николаич молчал. Стиснул зубы, чтоб не дрожали.
— Товарищ! Чи вы не слышите? — крикнул особист.
Дмитрий Николаич видел, как сползла с плеча винтовка. Он набрал воздуху и крикнул, как залаял:
— Не могу... шаланда... толчет!..
— Я вам приказываю, — крикнул особист, — и без шуток мне. — Он щелкнул затвором.
— Ша! Чего ты разораешься! — Рядом с особистом стал Варькин силуэт. Она держала на плече корзину, ветер болтал юбкой, как флагом.
Она что-то быстро говорила особисту, а он во весь голос обиженно отвечал:
— Ну а как же? Ну а как же?
Варька спускалась по тропинке, и особист шел за ней, широко и громко шагая по круче.
— А ты гудеть! Можно ведь и по-хорошему, — донес ветер Варькины слова. Она мягко поставила тяжелую корзину в корму шаланды. — Вот при человеке говорю: будет и тебе на юшку. Надевай, Митька, весла.
Варька шагнула в лодку.
— Только не идить берегом, — сказал особист.
— Да я ж сказала — на перевал пойдем, — крикнула Варька.
— Это я им объясняю, — кивнул особист на учителя, — чтобы потом не обижались. Тут посты у нас, строго. Знаете...
Он бережно положил винтовку на камень.
— Заскакувайте, — кивнул он Дмитрию Николаичу, — я сопхну.
Дмитрий Николаич вскочил в шаланду. Он встал у вторых весел и смотрел вперед. Там, в узком проходе меж камней, дышала зыбь. Набегала, надувалась и, разорвавшись, сыпалась гребнем в берег.
Надо было поймать миг, когда зыбь задумается на минуту, и пролизнуть в этот узкий проход. Дмитрий Николаич, не мигая, смотрел на проход, не чувствовал весел в руках, набрал воздуху в грудь.
Варька занесла весла и не спускала глаз с учителя. Особист уперся в песок, вцепился в шаланду, налег вперед, напрягся, ждал.
— Пошел! — крикнул Дмитрий Николаич и голоса своего не узнал.
Особист рванул корму. Варька налегла на весла, и шаланда толчком оторвалась от берега. Дмитрий Николаич напер своей силой. Шаланда испуганно понеслась в проход. Особист замер по колено в воде. Смотрел за зыбью и шаландой. Зыбь только перевела дух. Шел вал. Издали рычал и скалился гребнем. Накатил, лопнул, ударил в каменья. Поздно!
Шаланда была уже за грядой. Особист отскочил к обрыву. Шаланда была за полосой прибоя. Дмитрий Николаич и Варька тужились, ставили тяжелую мачту. Шаланда топталась на месте, ждала. Дмитрий Николаич подобрал шкот, парус надулся, потянул. Шаланда прилегла набок. Вода зажурчала вдоль борта. Шаланда взяла ход. Пеной отдувалась, встряхивалась на гребнях.
С берега шарахнул выстрел. Пуля визгнула вверху.
— Стреляет теперь, сволочь! — прошипел Дмитрий Николаич.
— А ты что ж думал? — Варька удивленно глянула. — Ведь тоже свое дорого. А как на втором посту заметят, сейчас его за машинку: чего не стрелял? Нет, он хорош хлопец.
— Кто? Чекист?! — крикнул учитель.
— Чего ты растопырился? — Варька засмеялась. — Он тебе сделал чего?
Она нахмурилась, придвинулась ближе.
— Да нет...
— Ну и мне ничего. Отрезать хлеба?
Тугой шкот упруго тянул руку. Румпель от холода дрожал под мышкой, шаланда рвалась с зыби на зыбь в темь, в море. Мелкие брызги летели на корму. Белым живым гребнем лопнет вал у борта и поддаст, играя.
— Эх, Варя! Летим!
И Дмитрий Николаич — сам того не ждал — хлопнул Варьку по спине. Варька встрепенулась. Откинулась за борт и запела:
Сухою бы я корочкой питалась,
Холодную воду б я пила.
Голос был с трещиной, но пел поверх зыби, поверх ветра. И Дмитрию Николаичу захотелось сладкой погибели — влететь, разворотить и в прах разбиться. Пали теперь с берега — веселей будет.
А утром со светом спал ветер. Спала и удаль ночная. Шевельнулись горькие молитвы. Дмитрий Николаич поправил фуражку и строго спросил Варьку:
— Когда же Каменья эти?
— Сбивай парус! Садися на весло, чтоб нас к черту не снесло, — крикнула Варька и стала отвязывать кливер.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.