Глава LIII
о прискорбном конце и завершении губернаторства Санчо Пансы
Думать, что все в нашей жизни будет всегда пребывать в одном и том же состоянии, — значит заблуждаться; напротив, нам кажется, что все на земле свершает свой круг, вернее сказать, круговорот. За весной следует лето, за летом — осень, за осенью — зима, за зимой — весна, — и время идет себе да идет, вращаясь, как бесконечное колесо. Одна лишь человеческая жизнь мчится к своему концу быстрее самого ветра, не ведая иного возрождения, как только там, в ином бытии, не ограниченном никакими пределами. Так говорит Сид Амет, магометанский философ; да и многие другие люди, лишенные светоча веры, а руководимые лишь светом природы, тоже понимали, что здешняя наша жизнь быстротечна и непостоянна, а вечная жизнь, на которую мы уповаем, будет длиться всегда; впрочем, наш автор упоминает об этом, имея в виду ту быстроту, с которой кончилось, рухнуло, распалось и рассеялось, как тень или дым, губернаторство Санчо.
В седьмую ночь своего правления Санчо лежал в постели, сытый не хлебом и вином, а судом, решением дел, изданием указов и законоположений, и уже, назло и вопреки голоду, сон начинал смыкать его веки, как вдруг донеслись до него такие оглушительные крики и колокольный звон, что ему показалось, будто весь остров проваливается. Он присел на кровати и стал внимательно вслушиваться, стараясь угадать, что за причина могла вызвать такое великое смятение; но он ничего не мог понять, ибо к звону колоколов и крикам вскоре присоединились звуки бесчисленных труб и барабанов, что еще больше смутило Санчо, нагнав на него страх и ужас; тогда он встал с постели, всунул ноги в туфли, так как пол в его комнате был сыроват, и, не успев даже набросить халат или что-нибудь в этом роде, подошел к дверям своей спальни в ту самую минуту, как в коридор вбежало более двадцати человек с зажженными факелами и обнаженными шпагами в руках, причем все они громко кричали:
— К оружию, к оружию, сеньор губернатор! Полчища врагов обрушились на наш остров, и мы погибли, если только ваше искусство и мужество нас не спасут!
С ужасным шумом, в неистовстве и смятении толпа добежала до Санчо, растерянного и оторопевшего от всего, что он видел и слышал; один из прибежавших крикнул ему:
— Вооружайтесь скорее, сеньор, если не хотите погибнуть и погубить весь наш остров!
— Да зачем мне вооружаться? — ответил Санчо. — Разве я что-нибудь смыслю в оружии и защите? Такое дело лучше было бы поручить моему господину Дон Кихоту; он бы его покончил одним махом, и все вы были бы в безопасности; а я, грешный человек, ничего во всей этой суматохе не понимаю.
— О сеньор губернатор, — сказал другой, — что за равнодушие! Вооружайтесь, ваша милость, мы вам принесли оружие, оборонительное и наступательное; выходите на площадь, будьте нашим вождем и полководцем, потому что вам, как нашему губернатору, по праву принадлежит это звание.
— Ну, что же, в добрый час, вооружайте меня, — ответил Санчо.
Тотчас же они принесли два больших щита, припасенных ими заранее, и, не позволив Санчо надеть верхнее платье, прикрыли его поверх рубашки, так что один щит находился спереди, а другой сзади; руки ему просунули в проделанные для этого отверстия, затем накрепко стянули его веревкой, так что он был стиснут и обложен щитами, как досками, и стоял прямо, как веретено, не будучи в состоянии ни согнуть колени, ни сделать шаг вперед. В руки ему вложили копье, на которое он оперся, чтобы удержаться на ногах. Нарядив его таким образом, они предложили ему двинуться в путь, предводительствовать и ободрять дух бойцов, прибавив, что дело пойдет на лад, если он согласится быть их компасом, фонарем и светочем.
— Да как же мне идти, несчастному, — воскликнул Санчо, — когда я не в состоянии пошевелить коленными чашечками? Ведь эти доски, впившиеся в мое тело, меня не пускают. Все, что вам остается, это взять меня на руки и вставить стоймя или поперек в какую-нибудь дверь, и я буду защищать ее копьем или собственным телом.
— Идите, сеньор губернатор, — ответил один из воинов, — вам мешают двинуться с места не столько доски, сколько страх; спешите, идите, уже поздно, а число неприятелей все возрастает, крики все усиливаются, и опасность надвигается.
И так они его уговаривали и бранили, что бедный губернатор, решив наконец двинуться, грохнулся наземь с такой силой, что, казалось, от него останутся одни осколки. Так он и лежал на полу, как черепаха, стиснутая и замкнутая в своей броне, или как окорок, сдавленный между двумя лотками, или как лодка, занесенная песком. Но даже и тогда, когда Санчо свалился, насмешники не почувствовали к нему ни малейшей жалости, напротив, они потушили факелы, стали кричать еще громче, взывать к оружию еще исступленнее и топтать бедного Санчо, без устали колотя мечами по его щитам, так что, если бы бедный губернатор не сгорбился и не сжался, втянув голову под щит, ему пришлось бы совсем плохо; и, сдавленный со всех сторон, в поту и испарине он поручил себя от всей души Богу и молил его спасти его от этой напасти. Одни спотыкались об его тело, другие на него падали, а какой-то молодчик взобрался на него и, как со сторожевой башни, долго командовал оттуда войсками, крича громким голосом:
— Эй, наши, бегите сюда: враг особенно напирает с этой стороны! Охраняйте этот вход, заприте ворота, завалите бревнами лестницы! Тащите сюда наливные горшки, лейте смолу и живицу в котлы с кипящим маслом! Перегородите улицы тюфяками!
Словом, он усердно перечислял всякую военную всячину, снаряжения и приспособления, с помощью которых обычно защищают города от приступов, между тем как полуживой Санчо слушал это, терпел и говорил про себя:
«Ох, если бы Богу было угодно, чтобы этот остров поскорей был взят врагами, а я сам или помер, или избавился от этих страшных треволнений!»
Небо вняло его мольбам, и вот, когда он меньше всего этого ожидал, раздались громкие крики:
— Победа, победа, враг побежден! Эй, сеньор губернатор, вставайте, ваша милость, пожалуйте насладиться плодами победы и распределить трофеи, отнятые у неприятеля вашей отважной и непобедимой рукой!
— Поднимите меня, — измученным и скорбным голосом сказал Санчо.
Ему помогли подняться, и, став на ноги, он сказал:
— Если я действительно победил какого-то неприятеля, так пускай мне его прибьют гвоздем ко лбу. Не желаю я распределять неприятельские трофеи, но если среди вас найдется кто-нибудь, кто мне истинный друг, то прошу его и умоляю дать мне глоток вина, потому что у меня во рту пересохло, а также вытереть с меня пот, потому что я весь промок.
Когда его обтерли, принесли ему вина и сняли щиты, он сел на кровать и лишился чувств от страха, потрясения и усталости. Устроители этой забавы стали раскаиваться, находя, что шутка их вышла слишком тяжеловесной, но их огорчение по поводу обморока Санчо длилось недолго, так как губернатор скоро пришел в себя и спросил, который час; ему ответили, что уже светает. Он замолчал и не сказал ни слова, в полнейшем безмолвии принялся одеваться, меж тем как все смотрели на него и ждали, чем кончится это столь поспешное одевание. Наконец Санчо оделся и медленным шагом — ибо он был так избит, что не мог идти быстро, — отправился в конюшню, куда вслед за ним двинулись все его приближенные; там он подошел к Серому, обнял его, нежно поцеловал в лоб и со слезами на глазах сказал:
— Приди ко мне, мой товарищ, друг и помощник в трудах и невзгодах; когда я жил с тобой и все мои мысли были заняты заботой о том, как бы починить твою упряжь и напитать твою утробу, воистину, счастливы были мои часы, дни и годы, но с тех пор, как я тебя покинул и вознесся на башни честолюбия и гордости, душу мою одолели тысяча невзгод, тысяча трудов и четыре тысячи треволнений.
Говоря это, он в то же время седлал своего осла, и никто при этом не проронил ни звука. А оседлав Серого, Санчо, кряхтя и охая, сел на него верхом и со следующими словами и речью, обратился к майордому, секретарю, дворецкому, доктору Педро Ресио и многим другим, присутствовавшим при этом:
— Расступитесь, любезные сеньоры, и позвольте мне вернуться к моей прежней воле; позвольте мне уехать на поиски моей прошлой жизни, чтобы воскреснуть от моей теперешней смерти. Я не рожден для того, чтобы быть губернатором и защищать острова и города от неприятеля, который желает их осаждать. Я больше смыслю в том, чтобы пахать и копать землю, подрезывать и подщипывать виноградные лозы, чем в том, чтобы издавать законы и защищать провинции и государства. Хорошо святому Петру в Риме; я хочу сказать, что каждому из нас следует заниматься тем делом, для которого он родился. И мне больше пристало держать в руке серп, чем жезл губернатора; уж лучше мне наедаться досыта похлебкой, чем страдать от скаредности нахального лекаря, который морит меня голодом; я предпочитаю летом развалиться под тенью дуба, а зимой кутаться в лысую овчину, творя свою вольную волю, чем состоять на этой губернаторской каторге, спать на голландских простынях и носить соболью шубу. Оставайтесь с Богом, ваши милости, и скажите сеньору моему, герцогу, что голым я родился, голым и остался, ничего не выиграл и не проиграл; я хочу сказать, что вступил я в управление без гроша в кармане, и так же без гроша покидаю его, хоть обыкновенно на других островах губернаторы поступают совсем иначе; а теперь расступитесь и дайте мне дорогу, я поеду полечиться пластырями, потому что, кажется, у меня ни одного ребра целого не осталось; все это благодаря врагам, которые ночью по мне прогуливались.
— Не бывать этому, сеньор губернатор, — воскликнул доктор Ресио, — я дам вашей милости питье против ушибов и падений, которое немедленно возвратит вашей милости его прежнюю силу и здоровье; что же касается вашего питания, то я обещаю исправиться и разрешить вам есть в изобилии все, что вам будет угодно.
— Опоздали, опоздали! — ответил Санчо. — Да я скорей сделаюсь турком, чем отменю свой отъезд. Нет, такие шутки не повторяются. Клянусь Богом, не останусь я здесь губернатором, да и другого губернаторства не приму, хоть бы мне его на блюде поднесли, — это так же верно, как то, что без крыльев на небо не полетишь. Я ведь из рода Панс, которые все были упрямыми, и если один из нас сказал «нечет», так оно и будет нечет, хотя бы весь мир назло говорил «чет». Пускай тут, в конюшне, останутся те муравьиные крылышки, что вознесли меня на небо для того, чтобы там заклевали меня стрижи и прочие пташки; лучше спустимся на землю и будем по ней ходить мужицкими ногами; пусть они не будут обуты в узорные башмаки из кордовской кожи, зато грубые веревочные альпаргаты у меня всегда найдутся. Всякая овца должна знать свое стадо, и дальше постели ног не высовывай, а теперь пропустите меня, потому что час уже поздний.
На это майордом сказал:
— Сеньор губернатор, мы с полной готовностью отпустим вашу милость, хотя нам и очень тяжело вас лишиться, ибо ваша мудрость и христианское поведение заставляют дорожить вами; но всем известно, что каждый губернатор, прежде чем покинуть управляемую им область, обязан предварительно представить отчет; представьте же, ваша милость, отчет за десять дней вашего управления и тогда отправляйтесь с миром.
— Никто не вправе требовать от меня отчета, — ответил Санчо, — кроме лица, уполномоченного на это моим сеньором герцогом; я сейчас еду к нему и отчитаюсь перед ним в самом лучшем виде; но и то сказать: я уезжаю отсюда голышом, так какие еще нужны документы в подтверждение того, что я управлял, как ангел?
— Честное слово, великий Санчо прав, — воскликнул доктор Ресио, — и я полагаю, что мы можем его отпустить, ибо герцогу свидание с ним доставит бесконечное удовольствие.
Все с ним согласились и позволили Санчо уехать, предварительно предложив ему почетную охрану и все, что ему потребуется для того, чтобы в пути было, удобно и приятно. Санчо ответил, что ему хотелось бы получить овса для Серого, а для себя — полкаравая хлеба и полголовы сыра, ибо путь его недалекий, а потому ни более обильных, ни лучших запасов ему не нужно. Все по очереди обняли его, он со слезами обнял каждого и уехал, оставив их пораженными его речами и столь твердым и столь разумным его решением.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.