Глава LIV
в которой говорится о вещах, касающихся именно этой истории и никакой другой
Герцогская чета решила, что вызову, брошенному Дон Кихотом одному из их вассалов по причине, нами уже указанной, следует дать ход, но юноша этот находился во Фландрии, куда он бежал, не желая получить в тещи донью Родригес, и потому герцог и герцогиня решили заменить его одним из дворцовых лакеев, баском, по имени Тосилос, предварительно хорошенько научив его, как он должен себя вести. Два дня спустя после этого герцог сказал Дон Кихоту, что через четыре дня противник его прибудет, выступит на поле битвы в полном рыцарском вооружении и заявит, что девушка плетет небылицу в полбороды, а то и в целую бороду, если утверждает, что он обещал на ней жениться. Дон Кихот с большим удовольствием принял это известие и дал себе слово проявить в этом деле чудеса храбрости, весьма радуясь тому, что наконец-то ему представится случай показать герцогу и герцогине, до каких пределов простирается сила его могучей руки; веселый и довольный, ждал он, когда пройдут, наконец, эти четыре дня, превратившиеся для него в четыреста столетий, — так велико было его нетерпение.
Но не будем мешать им проходить, как не мешаем мы проходить многим другим вещам, и отправимся вслед за Санчо, который верхом на Сером, отчасти грустный, отчасти веселый, возвращался к своему господину, общество которого было ему больше по сердцу, чем управление всеми островами на свете. И вот, случилось, что не успел он далеко отъехать от своего острова (ибо ему так и не пришло в голову проверить, чем, собственно, он управлял: островом, городом, местечком или деревней), как вдруг увидел, что навстречу ему по дороге идут шесть паломников с посохами, из числа тех чужеземцев, которые собирают милостыню, распевая песни; поравнявшись с Санчо, они выстроились в ряд и, все разом возвысив голоса, запели что-то на своем языке; однако Санчо удалось разобрать одно только слово: милостыня, — которое они выговаривали вполне отчетливо; из чего он заключил, что в песне своей они просили о милостыне, и, будучи, по словам Сида Амета, человеком крайне сострадательным, он вынул из своей сумки весь свой запас — полхлеба и полсыра — и отдал им, объяснив знаками, что ничего больше он не может им дать. Они приняли его дар весьма охотно и сказали:
— Гельте, гельте!
— Не понимаю, — ответил Санчо, — чего вы у меня просите, добрые люди.
Тогда один из паломников вытащил из-за пазухи кошелек и показал его Санчо; после этого Санчо понял, что они просят у него денег; поэтому он приставил себе к горлу большой палец и растопырил остальные, показывая этим, что у него нет ни гроша, затем подхлестнул Серого и двинулся прямо на них; но в то время как он проезжал мимо паломников, один из них, хорошенько всмотревшись в него, бросился к нему, обнял за пояс и на чистом испанском языке вскричал:
— Господи, помилуй, кого я вижу! Неужели я держу в своих объятиях дорогого друга и доброго соседа Санчо Пансу? Действительно, это он, потому что я не сплю и не пьян.
Санчо удивился, что его называют по имени и что какой-то чужеземный паломник его обнимает; долго, не говоря ни слова, он с большим вниманием вглядывался в незнакомца, но никак не мог его признать; тогда паломник, видя его недоумение, сказал:
— Как, неужели, братец Санчо Панса, ты не узнаешь своего соседа, Рикотемориска, лавочника из твоей деревни?
Тут Санчо посмотрел на него еще пристальнее, стал вспоминать и, наконец, узнал совсем; тогда, не сходя с осла, он обнял руками его шею и сказал:
— Да какой же дьявол узнал бы тебя, Рикоте, в этом скоморошьем платье? Скажи на милость, кто превратил тебя во французика и как у тебя хватило смелости вернуться в Испанию, где тебя могут поймать и узнать, — после чего тебе придется весьма не сладко?
— Если ты меня не выдашь, Санчо, — ответил паломник, — я уверен, что в этом платье ни один человек меня не узнает; но давай отойдем от дороги, поближе к тополевой роще, которая отсюда виднеется; там мои спутники собираются поесть и отдохнуть, и ты тоже закусишь вместе с нами, — все они люди мирные; а я тем временем расскажу тебе обо всем, что со мной случилось с того самого дня, как я покинул нашу деревню, повинуясь указу его величества, ведь ты слышал, какими жестокими преследованиями угрожали несчастным людям моего племени?
Санчо согласился, Рикоте переговорил с остальными паломниками, и вся компания, круто свернув с проезжей дороги, направилась к тополевой роще, видневшейся поблизости. Тут они побросали посохи, поснимали плащи или пелерины и остались в одном платье; все они были люди статные, видные собой и еще молодые, за исключением одного Рикоте, человека уже в летах; у всех у них были котомки, по-видимому, туго набитые, — по крайней мере в них было множество разных острых закусок, за две мили возбуждавших жажду. Затем они растянулись на земле и, воспользовавшись травою как скатертью, разложили на ней хлеб, соль, ножи, орехи, ломти сыра и голые кости от окороков, — глодать их было нельзя, но обсосать никому не запрещалось. Выложили они также одно черное кушанье, которое, как говорят, зовется кавьяль и приготовляется из рыбьих яиц, — оно очень возбуждает жажду; были тут и оливки, правда, сухие и без всякой приправы, но все же, вкусные и соблазнительные; но главными бойцами на поле этого пира были шесть кожаных фляг с вином, ибо каждый паломник вытащил из своей котомки по фляге; даже добрый Рикоте, превратившийся из мориска в немца или тевтона, вытащил свою, которая по величине могла бы поспорить с остальными пятью. Тут принялись они есть с величайшим удовольствием, не торопясь, смакуя каждый кусочек и беря на кончик ножа понемножку от каждого блюда, а затем все разом подняли вверх руки и фляги, приставили горлышки ко рту и возвели глаза к небу, как будто беря его на прицел; и в таком положении стали они покачивать головами вправо и влево, в знак того, что одобряют вкус напитка, и они проделывали это довольно долго, переливая в свои желудки содержимое сосудов. Санчо глядел на это и «ничуть не сокрушался»; напротив, желая держаться хорошо ему известной пословицы: «когда будешь в Риме, веди себя, как римляне»; он попросил Рикоте передать ему флягу и вместе с другими прицелился ею в небо, надо сказать, с не меньшим удовольствием. Четыре раза взлетали в воздух фляги, но в пятый раз сделать это оказалось невозможным, потому что они стали суше, чем ковыль, и по этой причине веселье, царившее вначале, несколько омрачилось. От времени до времени один из паломников пожимал Санчо руку и говорил:
— Испанец и немец — оба один хороший товарищ.
А Санчо отвечал:
— Один хороший товарищ, клянусь Бог!
И он разражался хохотом, длившимся не меньше часа, и забывал в ту пору обо всем, что приключилось с ним на острове, потому что над временем и мгновеньями, когда люди едят и пьют, заботы имеют мало власти. Наконец, когда вино кончилось, нагнав на всех глубокий сон, паломники задремали на тех же столах и скатертях, за которыми пировали; бодрствовали лишь Рикоте и Санчо, потому что ели они больше, а пили меньше, чем остальные; они отошли в сторону, уселись у подножия бука, поодаль от паломников, погруженных в сладкие сновидения, и Рикоте, нисколько не сбиваясь на свое мавританское наречие, на чистейшем испанском языке рассказал Санчо следующую историю:
— Ты хорошо помнишь, сосед и друг мой Санчо Панса, какой страх и ужас навели на всех людей моего племени указ и предписание, которое его величество повелел издать против нас; я, по крайней мере, устрашился так, что еще до истечения срока, предоставленного нам для того, чтобы покинуть пределы Испании, мне казалось, что и я сам и дети мои уже подверглись суровой каре. Я решил, — и это было, на мой взгляд, благоразумно, ибо когда знаешь, что в известный срок тебя выгонят из дома, где ты живешь, то начинаешь заранее подыскивать другое помещение, чтобы туда переселиться, — итак, говорю, я решил один, без семьи, уйти из деревни и подыскать место, куда бы я мог потом перевезти семью со всеми удобствами и без той суматохи, с какой уходили другие мориски; ибо я понимал, да и все наши старики прекрасно это понимали, что указ этот — не пустые угрозы, как утверждали некоторые, а подлинный закон, который в должное время будет приведен в исполнение; и я вынужден был верить, что это правда, так как знал, какие преступные и безумные замыслы были у моих соплеменников, — а потому мне кажется, что само божественное провидение внушило его величеству привести в действие это превосходное решение. Но, конечно, это не значит, чтобы мы все были виновны, ибо среди нас были также искренние и подлинные христиане; однако их было так мало, что они не могли противиться остальным; к тому же неразумно пригревать на груди змею и иметь врагов в своем собственном доме. Одним словом, мы были вполне справедливо наказаны и осуждены на изгнание, и, хотя многие находили это наказание мягким и не тягостным, нам оно казалось самым ужасным, какое только можно придумать. И всюду, куда бы мы ни попали, мы оплакиваем Испанию, ибо в ней мы родились и она — наше прямое отечество; и нигде не встречаем мы такого приема, какого заслуживает наше бедствие; но больше всего нас оскорбляют и притесняют в Берберии и в других местах Африки, где мы рассчитывали найти ласку, радушие и гостеприимство. Не ценили мы нашего счастья, пока его не потеряли; и почти все мы так страстно желаем вернуться в Испанию, что большинство из тех, кто владеет испанским языком, как я, — а таких много, — возвращаются обратно, бросив на произвол судьбы своих жен и детей: столь велика их любовь к Испании. Да, теперь я знаю по опыту, как справедливо говорится: «ничего не может быть слаще любви к родине». Итак, я уехал из нашей деревни, отправился во Францию, и, хотя там приняли нас хорошо, все же мне захотелось посмотреть и другие страны. Я побывал в Италии, а затем перебрался в Германию, и мне показалось, что в этой стране можно жить с наибольшей свободой, так как обитатели ее не обращают никакого внимания на разные тонкости: каждый живет там, как ему хочется, и почти всюду признается свобода совести. Я снял дом в одном местечке неподалеку от Аугсбурга и пристал к этим паломникам, которые каждый год толпами отправляются в Испанию на поклонение святым местам, ибо для них Испания — вторая Америка, то есть верный заработок и прямая нажива. Они обходят почти всю страну, и нет такого селения, из которого бы они ушли, как говорится, не пивши, не евши и не унося с собой деньгами не меньше реала, так что к концу путешествия у них собирается более ста эскудо чистой прибыли; они обменивают их на золото, зашивают в подкладку пелерин, вделывают в посохи или прибегают к другой какой-нибудь хитрости и таким образом проносят деньги через границу и доставляют их к себе на родину, несмотря на пограничные заставы и таможни, где их обыскивают. А я теперь, Санчо, намереваюсь откопать клад, который я когда-то спрятал в землю, и я могу это сделать, не подвергая себя опасности, так как он закопан в поле за деревней; а потом из Валенсии я напишу жене и детям или сам съезжу за ними — потому что мне известно, что они находятся в Алжире, — и постараюсь доставить их в какой-нибудь французский порт и оттуда перевезти в Германию, а там будет видно, как Господь Бог пожелает нами распорядиться; ведь в конце концов, Санчо, я твердо знаю, что дочь моя Рикота и жена Франсиска Рикота — христианки и католички, а я хоть и не крещеный, но все же более христианин, чем мавр, и постоянно молю Бога открыть мне очи разумения и указать мне, как мне следует ему служить. Но одно меня удивляет: не пойму я, почему моя жена и дочь предпочли отправиться в Берберию, а не во Францию, где они могли бы жить, как христианки.
На это Санчо ответил:
— Послушай, Рикоте, ведь они поступили так не по собственной воле: их увез с собой брат твоей жены, Хуан Тиопьейо; а так как он очень умный мавр, то и отправился в самое надежное место; и еще я должен сказать тебе одну вещь: думается мне, что ты напрасно будешь искать того, что когда-то закопал, потому что до нас дошел слух, что у твоей жены и шурина при таможенном осмотре было отобрано много жемчуга и золотых денег.
— Возможно, что это и так, — ответил Рикоте, — но я уверен, Санчо, что клада моего они не тронули, так как я, боясь несчастья, не открыл им, где он зарыт; поэтому, Санчо, если ты согласишься меня сопровождать и помочь мне раскопать клад и припрятать его, я дам тебе двести эскудо; они тебе пригодятся на твои нужды, потому что я знаю, что ты сильно нуждаешься.
— Я бы охотно исполнил твою просьбу, — ответил Санчо, — но я ничуть не корыстолюбив; иначе я бы сегодня утром не выпустил из рук одной должности, сохранив которую я мог бы все стены моего дома покрыть золотом, а через полгода — завести себе серебряную посуду; да и, помимо этой причины, помогать врагам его величества кажется мне предательством, а потому я не пойду с тобой, хотя бы ты не только обещал мне двести эскудо, а тут же выложил мне чистоганом целых четыреста.
— Какую же должность ты оставил, Санчо? — спросил Рикоте.
— Я отказался от звания губернатора одного острова, — ответил Санчо, — да еще от такого острова, что, ей-богу, подобного ему не сыскать на двести верст кругом.
— А где же находится этот остров? — спросил Рикоте.
— Где? — повторил Санчо, — да в двух милях отсюда, и называется он остров Баратария.
— Полно, Санчо, — возразил Рикоте, — острова бывают среди моря, а на твердой земле никаких островов нет.
— Как нет?! — воскликнул Санчо. — Говорю тебе, друг мой Рикоте, что сегодня утром я оттуда выехал и еще вчера управлялся с ним в свою полную волю, словно стрелок с луком; и все-таки я покинул этот остров, потому что губернаторская должность показалась мне делом опасным.
— Ну, а сколько ты заработал на своем губернаторстве? — спросил Рикоте.
— А заработал я вот что, — ответил Санчо, — я понял, что если мне и пасти, то уж никак не острова, и что богатство, которое можно заработать на таких должностях, покупается ценою отказа от покоя, сна и даже пищи, потому что на островах губернаторы едят мало, особенно если при них состоят лекари, наблюдающие за их здоровьем.
— Не понимаю, что ты говоришь, Санчо, — сказал Рикоте, — но кажется мне, что ты болтаешь вздор. Да кто же мог назначить тебя губернатором какого-то острова? Неужели на свете не нашлось человека способнее тебя, чтобы нести эту должность? Полно, Санчо, приди в себя и, повторяю, подумай, отчего бы тебе не отправиться со мной и не помочь откопать зарытый мною клад, — а его действительно можно назвать кладом, так как денег я зарыл целую гору; и, повторяю еще раз, я вознагражу тебя так, что тебе на жизнь хватит.
— Я уже сказал тебе, Рикоте, — ответил Санчо, — что не желаю; довольно с тебя и того, что я тебя не выдам, а теперь в добрый час отправляйся своей дорогой, а я пойду своей; мне отлично известно, что если добро, нажитое честным трудом, часто гибнет, то нечестно нажитое не только само гибнет, но и губит своего хозяина.
— Я не хочу настаивать, Санчо, — сказал Рикоте, — но скажи мне: был ли ты в деревне в тот день, когда уезжали оттуда моя жена, дочь и шурин?
— Да, был, — ответил Санчо, — и могу тебе сказать, что твоя дочь была так красива, что все жители деревни высыпали на улицу, чтобы на нее посмотреть, и все в один голос заявили, что она — самое прекрасное создание на свете. А она шла, обливаясь слезами, и обнимала своих подруг, приятельниц и всех, кто подходил к ней проститься, прося помолиться за нее Господу Богу и Пресвятой Божьей Матери; и говорила она с таким чувством, что даже я заплакал, — а ведь у меня глаза не на мокром месте, и, уверяю тебя, многим хотелось ее спрятать или украсть где-нибудь по дороге, но всех удерживала боязнь нарушить королевский указ; а особенно был взволновал дон Педро Грегорио, молодой и богатый наследник, которого ты, конечно, знаешь, потому что, как говорят, он страстно полюбил твою дочь; со времени ее отъезда он никогда больше не показывался у нас в деревне, и мы решили, что он отправился вслед за ней с намерением ее похитить; однако до сих пор вестей о нем до нас не доходило.
— К несчастью, я всегда подозревал, что этот дворянин влюблен в мою дочь, — ответил Рикоте, — но я был так уверен в добродетели моей Рикоты, что влюбленность его меня нисколько не беспокоила; ты, должно быть, слышал, Санчо, что мавританки очень редко, вернее сказать, никогда не связывают себя любовными узами со старинными христианами; а моя дочь больше думает о религии, чем о любви, и я надеюсь, что она не обратит внимания на преследования этого сеньора наследника.
— Дай-то Бог, — ответил Санчо, — не то их обоих ждало бы горе; ну, а теперь, друг мой Рикоте, разреши мне уехать, так как мне хочется к ночи попасть в замок, где живет мой господин Дон Кихот.
— Отправляйся с Богом, братец Санчо; мои спутники начинают уже просыпаться, и нам тоже пора собираться в путь.
Тут они обнялись, Санчо сел на своего Серого, Рикоте приналег на свой посох, и они расстались.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.