Глава LV
о том, что случилось с Санчо в дороге, и о других вещах, лучше которых и не выдумаешь
Беседа с Рикоте так задержала Санчо, что он не поспел в тот же день добраться до герцогского замка: в полумиле от него Санчо застигла темная и непроглядная ночь; но, так как стояло лето, он не очень смутился и, свернув немного с дороги, решил дождаться утра. Но тут злая и горькая его судьба пожелала, чтобы в поисках места, где бы он мог поудобнее расположиться, он провалился вместе со своим Серым в глубокое и мрачное подземелье, находившееся посреди каких-то древних развалин; и, проваливаясь туда, он от всей души поручил себя Богу, решив, что он падает на самое дно преисподней. Но это оказалось не так, ибо, пролетев не многим более двух сажен, Серый очутился уже на земле, а Санчо удержался на спине его, без всякого вреда и изъяна. Он ощупал все свое тело и затаил дыхание, чтобы увериться, остался ли он цел и не пострадала ли какая-нибудь его частица; и, убедившись, что он цел, невредим и пребывает в добром здравии, он не поскупился на благодарения Господу Богу за милость, ему оказанную, ибо он был уверен, что разбился вдребезги. Затем он ощупал руками стенки подземелья, чтобы посмотреть, сможет ли он выбраться оттуда без посторонней помощи; но все они оказались гладкими и без малейших выступов, что весьма опечалило Санчо, особенно когда он услышал, что его Серый испускает жалобные и тихие стоны; а было это не без причины, и осел жаловался не зря, потому что упал он не вполне благополучно.
— Ах! — воскликнул тут Санчо Панса. — Сколько нежданных происшествий постигает на каждом шагу живущих на этом злосчастном свете! Кто был сказал, что человек, сидевший вчера на губернаторском троне и управлявший островом, раздавая приказы своим чиновникам и вассалам, сегодня окажется погребенным в каком-то подземелье, — и никого не найдется, чтобы выручить его, ни слуги, ни вассала, который бы пришел ему на помощь! Здесь суждено нам погибнуть от голода, и мне и моему ослу, если только еще раньше мы не умрем, он — от своих ран и ушибов, а я — от горя. Добро бы еще мне посчастливилось так, как сеньору моему Дон Кихоту, который спустился и проник в пещеру очарованного Монтесиноса, где его приняли лучше, чем в его собственном доме, и где его словно ждали накрытый стол и приготовленная постель. Там предстали перед ним приятные и утешительные видения, между тем как я здесь увижу, надо думать, только жаб и змей. Несчастный я! Вот до чего довели меня мое безумие и глупые затеи! Извлекут отсюда, — если Небу будет угодно, чтобы люди нашли меня, — мои гладкие, белые, обглоданные кости вместе с костями моего осла, и по ним, быть может, догадаются, кто мы такие, — по крайней мере, догадаются те, кому известно, что никогда не расставался ни Санчо Панса со своим ослом, ни его осел с Санчо Пансой. Бедные мы, снова повторяю я: видно, не пожелала наша горькая судьбина, чтобы умерли мы у себя на родине, среди своих близких; ведь если бы и там мы не убереглись от такой напасти, то все же нашлись бы люди, которые пожалели бы нас и закрыли бы нам глаза в смертный час! Ах, товарищ и приятель мой, плохо же я отплатил тебе за твою добрую службу! Прости меня и умоли, как умеешь, Фортуну вызволить нас из этой беды, в которую мы попали оба; и я обещаю надеть тебе на голову лавровый венок, чтобы ты был похож на увенчанного поэта, и буду давать тебе двойную порцию корма.
Так плакался Санчо Панса, а осел слушал его, не отвечая ни слова, — в такой тоске и печали пребывало бедное животное. После того как вся ночь прошла в этих горьких жалобах и стенаниях, настал наконец день, и при свете и сиянии его Санчо убедился в полнейшей и совершеннейшей невозможности выбраться из этого колодца без чьей-либо помощи; и тогда он снова принялся стенать и вопить, в надежде, что кто-нибудь его услышит; но все это было гласом вопиющего в пустыне, ибо в этих краях некому их было услышать, и тогда Санчо окончательно решил, что он погиб. Так как Серый лежал на земле, задрав морду кверху, то Санчо кое-как помог ему подняться на ноги, на которых тот едва мог держаться, затем он вынул из дорожной сумки, совершившей совместно с ними опасное падение, ломоть хлеба, протянул его ослу, выразившему свое полное удовольствие, и при этом сказал ему, как если бы тот мог понять:
— От всех бед лучшее лекарство — хлеб.
В эту самую минуту он заметил в стене подземелья отверстие, в которое, согнувшись и скорчившись, мог пролезть человек. Санчо кинулся к нему, пополз на животе, забрался в него и убедился, что проход этот становится длинным и просторным; а разглядеть это ему помог солнечный луч, который, пробиваясь словно сквозь крышу, освещал все внутри. Санчо увидел также, что дальше проход еще больше удлиняется и расширяется, переходя во вторую просторную пещеру. Рассмотрев все это, он вернулся обратно к своему ослу и при помощи камня стал расчищать отверстие, которое через некоторое время увеличилось настолько, что через него можно было легко провести осла. Так Санчо и сделал: взяв Серого за недоуздок, он пошел по этому подземному ходу вперед, чтобы посмотреть, не найдется ли в другом конце его выхода. Временами он шел в полумраке, временами — в полной тьме, но все время — в страхе.
«Помоги мне, всемогущий Боже! — говорил он про себя. — То, что для меня — злоключение, было бы отличным приключением для господина моего Дон Кихота. Он, наверное, принял бы эти пропасти и подземелья за цветущие сады и дворцы Галианы и надеялся бы выйти из мрачных теснин на какой-нибудь цветущий луг. А я, несчастный, лишенный мужества и растерянный, жду на каждом шагу, что под моими ногами разверзнется другая, еще более глубокая бездна, которая окончательно меня поглотит. Хорошо еще, когда приходит одна беда».
Так мучился Санчо, одолеваемый своими мыслями; но, когда он уже прошел, по его мнению, немногим более полумили, он вдруг заметил какой-то слабый свет, похожий на дневной, откуда-то проникавший и указывавший, что дорога эта, казавшаяся Санчо путем на тот свет, имеет свободный выход.
Здесь Сид Амет Бененхели покидает его и возвращается к Дон Кихоту, который, взволнованный и радостный, ожидал предстоящего ему поединка с соблазнителем дочери доньи Родригес, намереваясь воздать за обиду и оскорбление, подло ей нанесенное. И вот, случилось, что выехав однажды утром с целью поупражняться и подготовиться к ожидаемому бою и представив себе, как этот бой будет происходить, он пустил Росинанта вскачь, полным карьером; и лошадь его так близко подскакала к подземелью, что, если бы Дон Кихот с силой не натянул поводья, он непременно бы туда свалился. Ему, однако, удалось сдержать Росинанта, и он не упал: подъехав поближе, он, не сходя с коня, стал рассматривать эту расщелину; и в то время, как он глядел на нее, он услышал доносившиеся из глубины ее крики; внимательно прислушавшись, он ясно различил и разобрал, что кричавший говорил следующее:
— Эй вы, там наверху! Неужели не найдется христианина, который бы услышал меня, или милосердного рыцаря, который бы сжалился над грешником, погребенным заживо, над несчастным развенчанным губернатором?
Дон Кихоту показалось, что он слышит голос Санчо Пансы, и это крайне изумило и поразило его; возвысив голос, насколько было ему возможно, он произнес:
— Кто там внизу? Кто это жалуется?
— Кому же здесь быть и кому здесь жаловаться, — ответил ему голос, — как не горемычному Санчо Пансе, губернатору, за грехи свои и на беду свою, острова Баратария, бывшему оруженосцу рыцаря Дон Кихота Ламанчского?
Услышав это, Дон Кихот изумился еще более и даже ужаснулся: ибо ему пришло в голову, что Санчо Панса, наверное, умер и что здесь мучится его душа. Одолеваемый этой мыслью, он сказал:
— Заклинаю тебя всем, чем только можно заклинать правоверного христианина, скажи мне, кто ты такой; и если ты — страждущая душа, то скажи, что я должен сделать для тебя; ибо хотя обязанность моя состоит в оказании поддержки и покровительства нуждающимся на этом свете, тем не менее я готов помочь и посодействовать нуждающимся с того света, если они сами не могут помочь себе.
— Судя по словам вашей милости, — ответили ему из пещеры, — вы, наверное, — сеньор мой Дон Кихот Ламанчский, да и по голосу судя — это он самый и есть.
— Да, я — Дон Кихот, — ответил наш рыцарь, — тот, чья обязанность помогать и содействовать в их нуждах всем, и живым и мертвым. Поэтому скажи мне, кто ты такой, повергший меня в изумление; ибо если ты мой оруженосец Санчо Панса и если ты умер и твою душу не унесли дьяволы, а по милости Божьей ты попал в чистилище, то наша святая матерь, римская католическая церковь, имеет достаточно средств, чтобы извлечь тебя из мук, в которых ты пребываешь, и я, со своей стороны, приму в этом деле участие, насколько хватит моего состояния; поэтому назови себя по имени и скажи, кто ты такой.
— Клянусь всеми чертями и рождением первого же встречного, какого вашей милости, сеньор Дон Кихот Ламанчский, угодно будет назвать, что я — ваш оруженосец Санчо Панса и что никогда за всю жизнь свою я не умирал; а только пришлось мне оставить мое губернаторство по многим причинам и обстоятельствам, о которых сейчас не время рассказывать, и вот, сегодня ночью свалился я туда, где теперь сижу, вместе с моим Серым, и он подтвердит правду моих слов, потому что он тут же со мной находится.
И действительно, словно поняв произнесенную Санчо клятву, осел немедленно заревел, да так громко, что вся пещера загрохотала.
— Отличный свидетель! — воскликнул Дон Кихот. — Я узнаю его рев так же хорошо, как если бы он был родным моим сыном, да и твой голос, Санчо, мне тоже знаком. Подожди немного; я поеду сейчас в герцогский замок, находящийся здесь поблизости, и приведу с собой людей, которые тебя вытащат из этого подземелья, куда тебя ввергли, видно, твои грехи.
— Поезжайте, ваша милость, — ответил Санчо, — и возвращайтесь поскорее, ради Господа Бога, потому что я не могу примириться с мыслью быть заживо здесь похороненным и умираю от страха.
Дон Кихот расстался с ним и отправился в за́мок, где рассказал герцогу и герцогине о происшествии, постигшем Санчо Пансу; все немало ему подивились, хотя сразу же догадались, что Санчо провалился в одно из колен подземного хода, который в незапамятные времена был там проложен; одного только не могли понять, — как это он мог покинуть свое губернаторство, не сообщив им ничего о своем приезде. Так или иначе, собрали множество людей, захватили с собой канаты и веревки и после великих усилий извлекли и Серого и Санчо Пансу из мрака на солнечный свет. Один школяр, видевший все это, сказал:
— В таком виде следовало бы уходить из вверенных им областей всем плохим губернаторам, — именно так, как этот грешник, вылезший из глубокой пропасти: умирающий от голода, весь бледный и, как мне кажется, без гроша в кармане.
Услышав это, Санчо ответил:
— Восемь или десять дней тому назад, братец пересмешник, я вступил в управление островом, который мне пожаловали, и с того часа я ни разу не наелся хлеба досыта; за это время меня измучили лекари, а враги переломали мне все кости: некогда мне было ни взяток набрать, ни податей собирать; а если это так, то я не заслужил, думается мне, того, чтобы уйти в таком виде; но человек предполагает, а Бог располагает, и один Господь знает, что для нас лучше и что кому следует; и каков ветер, такова и погода; и пусть никто не плюет в колодец, потому что «потянулся к окороку, а на месте-то и крюка нет»; Бог меня понимает, и я умолкаю, хоть и мог бы многое еще прибавить.
— Не сердись, Санчо, — сказал Дон Кихот, — и не расстраивайся тем, что тебе иной раз скажут, ибо этому конца не будет. Живи в ладу со своею совестью, и пускай себе люди говорят, что им вздумается. Привязать язык злоречивому человеку так же невозможно, как запереть поле воротами. Если губернатор покидает свою должность обогащенным, говорят, что он вор, а если он уходит бедняком, его называют простаком и глупцом.
— На этот раз, — ответил Санчо, — уж наверное меня назовут дураком, а не вором.
Беседуя таким образом, они, окруженные мальчишками и множеством всякого люда, добрались до замка, где на галерее их уже поджидали герцог и герцогиня; однако Санчо не захотел прийти к герцогу, не устроив сначала Серого в конюшне, потому что осел, по его словам, провел на постое очень плохую ночь; а после этого Санчо направился к своим повелителям и, преклонив перед ними колени, сказал:
— Сеньоры мои, по желанию ваших высочеств и без заслуг с моей стороны, я отправился управлять принадлежащим вам островом Баратария, на который вступил я нагим, как и сейчас нагим я остался: ничего я не проиграл и не выиграл. Хорошо или плохо я управлял, на этот счет есть свидетели, которые вольны говорить все, что им вздумается. Я разрешал тяжбы и произносил решения, все время при этом умирая с голоду, потому что этого желал доктор Педро Ресио, родом из Тиртеафуэры, островной и губернаторский врач. Ночью на нас напали враги, и после великой свалки жители острова объявили, что они победоносно отстояли свою свободу благодаря доблести моей руки; и пошли им Бог столько же здоровья, сколько правды в том, что они говорят. Словом, я за это время измерил все тяготы и обязанности, связанные с губернаторской должностью, и нашел, что мне их не осилить; бремя это не по моим плечам, и стрелы эти не по моему колчану; и потому я решил, пока губернаторство со мной не разделалось, сам с ним разделаться и вчера утром покинул свой остров таким же, каким его застал: со всеми теми улицами, домами и крышами, какие были при моем прибытии туда. Ни у кого я не брал взаймы и не участвовал ни в каких прибылях; и, хотя я собирался издать несколько полезных законов, я не сделал этого из опасения, что они не будут исполняться; а в таком случае ведь все равно, изданы они или не изданы. Итак, я покинул остров в сопровождении одного лишь моего Серого, провалился в подземелье и стал в нем пробираться, пока этим утром, при солнечном свете, не обнаружил выход, но не очень-то удобный, так что, не пошли мне Небо сеньора моего Дон Кихота, я так бы там и остался до скончания мира. Так что, мои сеньоры, герцог и герцогиня, перед вами ваш губернатор Санчо Панса, который из десятидневного своего губернаторства извлек только одну прибыль: узнал, что управление не то что каким-нибудь островом, а даже целым миром не стоит ломаного гроша; а убедившись в этом, я целую ноги ваших милостей и на манер мальчишек, которые говорят, когда считаются в играх: «ты соскочишь — я вскочу», — я прыгаю с моего губернаторства и возвращаюсь на службу к моему господину Дон Кихоту, потому что с ним я хоть и ем хлеб во страхе, но все-таки наедаюсь досыта; а это для меня главное — все равно чем, морковью или куропатками, лишь бы наесться.
— На этом Санчо и закончил свою длинную речь, в продолжение которой Дон Кихот все время боялся, как бы он не наговорил тысячу глупостей; когда же он увидел, что Санчо кончил, наговорив их совсем немного, он возблагодарил в своем сердце Господа Бога. Герцог обнял Санчо и сказал, что ему от души жаль, что Санчо так скоро покинул свое губернаторство, но что он, герцог, позаботится, чтобы ему дали в его владениях какую-нибудь другую должность, более доходную и менее обременительную. Герцогиня также обняла Санчо и велела хорошенько его угостить, ибо вид у него был крайне потрепанный и измученный.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.