Глава LVI
о неслыханном и невиданном поединке между Дон Кихотом Ламанчским и лакеем Тосилосом в защиту дочери дуэньи, доньи Родригес
Герцогской чете не пришлось пожалеть о шутке, разыгранной с Санчо Пансой, которому дали поуправлять островом, особенно после того, как в тот же день явился майордом, доложивший им в полной точности обо всех словах и поступках Санчо за это время и под конец позабавивший их рассказом о нападении на остров, страхе Санчо и его отъезде, что доставило слушателям немалое удовольствие. Вслед затем, — повествует наша история, — настал день, назначенный для поединка, и герцог, который обучил своего лакея Тосилоса и не раз повторил свои наставления, как он должен себя вести с Дон Кихотом, чтобы победить его, не убивая и не раня, — приказал снять железные острия с копий; а Дон Кихоту он объявил, что христианский закон, которому он привержен, не допускает, чтобы эта битва была связана со столь великой и тяжкой опасностью для их жизни: довольно с Дон Кихота и того, что герцог позволяет этому бою свободно состояться в его владениях, хотя одним этим он уже нарушает постановление святого собора, воспрещающее подобные поединки; но боя со смертельным исходом пусть он не требует. Дон Кихот предоставил его светлости назначить какие угодно условия, обещав всецело им подчиниться.
Наконец настал грозный день. По приказу герцога на площади перед замком соорудили просторный помост для судей поединка и для обеих дам-истиц, матери и дочери; со всех ближних селений и деревень стеклась несметная толпа, жаждавшая поглядеть на этот необычайный бой, подобного которому еще не видали и не слыхали в этих местах ни живые, ни раньше жившие.
Первым вступил на огороженную арену церемониймейстер; он измерил и обошел все место, отведенное для боя, дабы убедиться, что там нет никакого обмана или скрытого препятствия, о которое можно было бы споткнуться и упасть; затем появились и заняли свои места обе дуэньи, закрытые покрывалами не только до глаз, но по самую грудь; они проявили сильное волнение, когда Дон Кихот выехал на арену. Вскоре затем под громкие звуки труб на краю арены показался преславный лакей Тосилос верхом на могучем коне, под которым дрожала земля; забрало его было опущено, и весь он был закован в крепкие и блестящие доспехи. Конь его, по-видимому фризской породы, был дородный и пегий, с огромными пучками шерсти на каждой ноге. Доблестный боец этот был хорошо обучен господином своим, герцогом, как ему следовало держать себя с Дон Кихотом, именно: ни в коем случае не убивать его и уклониться от первой стычки, грозившей неминуемой гибелью, когда лошади пущены во весь опор. Тосилос проехался по арене и, достигнув того места, где сидели дуэньи, задержался немного, чтобы рассмотреть ту, которая требовала его себе в мужья. Распорядитель, стоя рядом с Тосилосом, подозвал Дон Кихота, уже находившегося на арене, и спросил дуэний, согласны ли они на то, чтобы он выступил защитником их прав. Они ответили утвердительно, прибавив, что все, что он в данном случае сделает, они готовы признать правильным, законным и окончательным. Тем временем герцогская чета уже расположилась на галерее, выходившей на арену, вокруг которой собралась несметная толпа, жаждавшая поглядеть на жестокий, невиданный доселе бой. Условия поединка были таковы: если Дон Кихот победит, то его противник должен будет жениться на дочери доньи Родригес; если же, напротив, побежденным окажется наш рыцарь, то ответчик освобождается от данного им слова и всяких иных обязательств.
Церемониймейстер поделил между ними солнце и указал каждому его место. Забили барабаны, воздух огласился звуками труб, земля задрожала под ногами; и сердца глазевших зрителей наполнились у кого страхом, у кого надеждой на счастливый или несчастный исход боя. Дон Кихот, поручив себя от всей души Господу Богу и сеньоре Дульсинее Тобосской, дожидался только сигнала, чтобы начать бой; что же касается нашего лакея, то его мысли были другого рода, а о чем он думал, я вам сейчас скажу.
Надо полагать, что, когда он посмотрел на свою обвинительницу, она показалась ему прекраснейшей женщиной, какую он когда-либо видел на свете; и слепенький мальчик, именуемый в общежитии Амуром, не захотел упустить представившегося ему случая покорить эту лакейскую душу и внести ее в список своих жертв; и потому подкравшись к нему исподтишка, так что никто не видел, он всадил в левый бок бедного лакея саженную стрелу, насквозь пронзившую ему сердце; и ему нетрудно было это сделать, потому что ведь Амур невидим: все ходы-выходы ему открыты, и никто с него не требует отчета за его поступки. Итак, когда дали сигнал к началу боя, наш лакей пребывал в восхищении, размышляя о красоте той, которую он уже сделал владычицей своей свободы, и потому не обратил внимание на звук трубы, в противоположность Дон Кихоту, который, едва услышав сигнал, рванулся вперед и со всей быстротой, на какую был способен его Росинант, устремился на своего противника; и, увидев это, его добрый оруженосец Санчо громко вскричал:
— Да поможет тебе Бог, сливки и цвет странствующих рыцарей! Да пошлет он тебе победу, ибо ты борешься за правое дело!
И, хотя Тосилос видел, что Дон Кихот несется прямо на него, он ни на шаг не сдвинулся со своего места, а только громко подозвал к себе распорядителя, и когда тот подошел к нему, чтобы узнать, в чем дело, спросил:
— Сеньор, от исхода этого поединка зависит, женюсь я или нет на этой девушке?
— Именно так, — был ему ответ.
— В таком случае, — сказал лакей, — я боюсь укоров своей совести, которая очень пострадала бы, если бы я продолжал этот поединок; и потому я объявляю себя побежденным и выражаю готовность немедленно жениться на этой сеньоре.
Слова Тосилоса изумили распорядителя; и, так как он был тоже посвящен в эту выдумку, он не нашелся, что ответить. Дон Кихот, видя, что противник не двигается ему навстречу, остановился на полпути. Герцог не понимал, почему бой не продолжается, а когда распорядитель передал ему слова Тосилоса, он был крайне поражен и разгневан случившимся. А пока все это происходило, Тосилос подъехал к тому месту, где сидела донья Родригес, и громко объявил:
— Я готов, сеньора, жениться на вашей дочери и не желаю добиваться боем и тяжбами того, чего можно достичь миром, не подвергая свою жизнь опасности.
Услышав это, доблестный Дон Кихот сказал:
— Раз дело обстоит так, я исполнил свое обещание и освободился от него. Пусть они себе женятся, и если Господь Бог устроил это дело, то и святой Петр его благословит.
Герцог спустился на площадь перед замком, подошел к Тосилосу и сказал ему:
— Правда ли это, рыцарь, что вы признали себя побежденным и, боясь угрызений совести, согласились жениться на этой девушке?
— Да, сеньор, — ответил Тосилос.
— И он хорошо делает, — сказал Санчо Панса: — дай кошке то, что полагается мышке, — и избавишься от забот.
Тосилос, который расстегивал свой шлем, попросил, чтобы ему поскорее помогли, потому что у него уже захватывало дыхание и очень уж тяжело ему было оставаться так долго заточенным в этом тесном помещении. С него быстро сняли шлем, и тогда ясно перед всеми обнаружилось его лакейское лицо. Увидя это, донья Родригес и ее дочь громко воскликнули:
— Нас обманули, нас обманули! Вместо моего настоящего жениха нам подсунули Тосилоса, лакея моего сеньора, герцога! Взываю к правосудию Бога и короля в защиту от такого коварства, чтобы не сказать подлости!
— Не горячитесь, сеньора, — сказал Дон Кихот, — ибо здесь нет ни насмешки, ни подлости, а если что и есть, то повинен в этом не герцог, а злые волшебники, которые меня преследуют: это они, завидуя славе, которую я снискал себе этой победой, изменили лицо вашего жениха, сделав его похожим на человека, служащего, по вашим словам, лакеем у герцога. Послушайте моего совета и, невзирая на коварство моих врагов, выходите за него замуж; ибо, без сомнения, это тот самый человек, которого вы желаете иметь супругом.
Герцог, слышавший все это, едва не сменил весь свой гнев на громкий хохот.
— То, что случается с сеньором Дон Кихотом, — сказал он, — так необычайно, что я готов поверить, что этот мой лакей — вовсе не лакей; однако прибегнем к следующей хитрости и уловке: отложим свадьбу, если нет возражений, на две недели, а этого молодца, взятого нами под сомнение, посадим под арест; быть может, за это время к нему вернется его прежний облик; вряд ли затянется надолго злоба волшебников на Дон Кихота, тем более, что их обманы и превращения так мало приносят им пользы.
— Ах, сеньор! — воскликнул Санчо. — У этих негодяев стало правилом и обычаем превращать все, что имеет отношение к моему господину. Одному рыцарю, которого он недавно победил под именем Рыцаря Зеркал, они придали обличье бакалавра Самсона Карраско, уроженца нашего села и большого нашего приятеля, а сеньору Дульсинею Тобосскую превратили в грубую крестьянку; и потому мне думается, что этот лакей всю жизнь проживает и умрет в образе лакея.
На это дочка Родригес ответила:
— Кто бы ни был тот, кто хочет на мне жениться, я все же ему за это признательна; потому что лучше быть законной женою лакея, чем брошенной полюбовницей рыцаря, хотя тот, кто бросил меня, совсем не рыцарь.
Все эти разговоры и происшествия закончились тем, что Тосилоса лишили свободы для того, чтобы посмотреть, чем завершится его превращение; Дон Кихота единодушно провозгласили победителем, хотя большинство зрителей было огорчено и опечалено тем, что противники в этом долгожданном поединке не раскромсали друг друга на куски, — совсем так, как мальчишки бывают недовольны, когда к ним не выводят присужденного к виселице потому, что он помилован истцом или правосудием. Толпа разошлась, герцог и Дон Кихот возвратились в за́мок, Тосилоса посадили под арест, а донья Родригес с дочерью остались крайне удовлетворены тем, что, так или иначе, это дело закончится свадьбой, каковой и Тосилос желал не менее их.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.