Глава LVII
в которой повествуется о том, как Дон Кихот расстался с герцогом, и о том, что у него произошло со служанкой герцогини, развязной разумницей Алътисидорой
Дон Кихот решил, что ему пора уже прекратить ту праздную жизнь, которую он вел в за́мке; большим проступком казалось ему, что он живет так, сидя лениво на месте, среди бесконечных пиров и развлечений, которые для него устраивала, как для странствующего рыцаря, герцогская чета; и ему думалось, что придется ему отдать Небу строгий ответ за эту праздность и леность; и потому в один прекрасный день он попросил у герцога и герцогини разрешения удалиться. Они дали ему это разрешение, выразив при этом свое глубокое огорчение по поводу его отъезда. Герцогиня отдала Санчо письмо его жены, и он, поливая его слезами, сказал:
— Кто мог подумать, что великие надежды, вызванные в сердце моей жены Тересы Панса известием о моем губернаторстве, кончатся тем, что я вернусь снова к погибельным приключениям моего господина Дон Кихота Ламанчского? А все-таки я рад, что моя Тереса поддержала свою честь, послав герцогине желудей: не пошли она их в свое время, — теперь, при постигшей меня беде, оказалось бы, что она неблагодарна. Утешает меня и то, что этот подарок никак нельзя назвать взяткой: ведь когда она его посылала, я еще был губернатором, и вполне естественно, что получающий милость чем-нибудь за нее отплачивает, хотя бы безделицей. И впрямь, голым я вступил в губернаторство и голым ухожу с него; и потому с чистой совестью — а это уже немало — я могу сказать: голым я родился и голым остался: ничего не выиграл и не проиграл.
Так разговаривал сам с собой Санчо в день своего отъезда; а Дон Кихот, простившись накануне вечером с герцогом и герцогиней, выехал рано утром, в полном вооружении, на площадь перед замком. Все население замка взирало на него с галереи, да и герцогская чета тоже вышла посмотреть. Санчо сидел на своем Сером, с дорожной сумкой, чемоданом и съестными припасами, довольный-предовольный, так как герцогский дворецкий — тот самый, что изображал Трифальди, — дал ему кошелек с двумя сотнями золотых эскудо на дорожные расходы, и притом без ведома Дон Кихота. И вот пока все присутствующие, как мы уже сказали, смотрели на Дон Кихота, из толпы дуэний и служанок герцогини, взиравших на него, внезапно раздался голос развязной разумницы Алтисидоры, которая жалобно запела:
Слушай, рыцарь нечестивый,
Не натягивай уздечки,
Не коли бока крутые
Непослушливому зверю.
Знай, что ты бежишь, неверный,
Не от яростного змея,
А от агницы, которой
До овцы еще далече.
Изверг! Ты обидел деву
Краше всех, которых зрели
На горах своих Диана
И в лесах своих Венера.
Беглец Эней, безжалостный Бирено!
Ступай с Вараввой, пропади навеки!
Ты в своих когтях увозишь
(О, какой увоз бесчестный!)
Сердце преданной рабыни,
Обожающей и нежной.
Ты увозишь три косынки
И подвязки с ног прелестных,
Гладких, как бывает только
Мрамор, черненькие с белым;
И еще пять тысяч вздохов,
Что огнем своим, наверно,
Сжечь пять тысяч Трой могли бы,
Будь пять тысяч Трой на свете.
Беглец Эней, безжалостный Бирено!
Ступай с Вараввой, пропади навеки!
Санчо, твой оруженосец,
Да пребудет жесткосердым,
Чтобы вечно злые чары
Тяготили Дульсинею.
Пусть вина твоя отныне
Взыщется с несчастной жертвы;
Ведь нередко в этом мире
Платит праведник за грешных.
Пусть твои исканья славы
Обратятся в злоключенья,
В праздный сон — твои утехи,
И в забвенье — верность сердца.
Беглец Эней, безжалостный Бирено!
Ступай с Вараввой, пропади навеки!
Пусть тебя зовут коварным
От Севильи до Марчены
От Гранады вплоть до Лохи
И от Лондона у Темзы.
Если сядешь дуться в «сотню»,
В «раньше всех» иль в «королевство»,
Пусть король тебя страшится,
Пусть нигде туза не встретишь.
Если будешь стричь мозоли,
Чтоб тебе их с мясом резать;
Чтоб ломались кочерыжки,
Если зубы рвать затеешь,
Беглец Эней, безжалостный Бирено!
Ступай с Вараввой, пропади навеки!
В то время, как печальная Альтисидора жаловалась подобным образом, Дон Кихот все время смотрел на нее; затем, не ответив ей ни слова, он, обратясь к Санчо, спросил:
— Заклинаю тебя душами твоих предков, Санчо, скажи мне правду: не захватил ли ты случайно подвязок и трех косынок, о которых говорит эта влюбленная девушка?
На это Санчо ответил:
— Косынки я действительно захватил с собой, а подвязок ее я и во сне не видел.
Герцогиня была поражена развязностью Альтисидоры, ибо хотя она и знала ее озорство, веселый нрав и развязность, тем не менее не считала ее способной на такую наглость; и ее изумление еще больше возросло от того, что она не была предупреждена об этой выходке заранее. Герцог, желая поддержать шутку, сказал:
— По-моему, сеньор рыцарь, с вашей стороны не очень хорошо, что, воспользовавшись в моем замке гостеприимством, вам оказанным, вы решились похитить три косынки моей служанки, а может быть, даже и ее подвязки: это свидетельствует о том, что у вас злое сердце, и плохо согласуется с вашей доброй славой. Верните ей эти подвязки; в противном случае я вас вызываю на смертный бой, не опасаясь того, что подлые волшебники изменят или исказят черты моего лица, как они это сделали с лакеем Тосилосом, вступившим с вами в поединок.
— Избави меня Бог, — ответил Дон Кихот, — обнажить меч против вашей светлейшей особы, от которой я получил столько милостей: я возвращу, конечно, косынки, раз Санчо говорит, что они при нем; но вернуть подвязки мне никак невозможно, ибо ни он, ни я их не брали; и если ваша служанка хорошенько обследует свою особу, она, наверное, их найдет. Я, сеньор герцог, в жизни моей не был вором и не собираюсь им стать, покуда Бог не оставит меня. Эта девушка говорит, — что явствует из ее собственных слов, — как влюбленная, и я за это ее не виню и поэтому мне не в чем извиняться ни перед ней, ни перед вашей светлостью, которую я прошу быть обо мне лучшего мнения и снова дать мне разрешение продолжать свой путь.
— Да пошлет Бог удачу на вашем пути, сеньор Дон Кихот, — сказала герцогиня; — я всегда буду рада услышать добрые вести о ваших подвигах. Поезжайте себе с Богом; ибо чем больше вы здесь задерживаетесь, тем сильнее разгорается пламя в сердцах девушек, которые на вас смотрят: а свою служанку я примерно накажу, чтобы она вперед не вольничала ни взглядами, ни словами.
— Выслушай одно лишь словечко, доблестный Дон Кихот! — воскликнула тут Альтисидора. — Я прошу у тебя прощения за обвинение в краже подвязок, потому что, клянусь Богом и моей душой, они у меня на ногах, и я ошиблась так же, как человек, что искал своего осла, сидя на нем верхом.
— Не говорил ли я вам? — сказал Санчо. — Подходящее для меня дело — скрывать краденые вещи! Уж если бы я хотел этим заняться, у меня было достаточно к тому случаев, когда я состоял в губернаторах.
Дон Кихот поклонился, прощаясь с герцогской четой и всеми присутствующими, и, повернув Росинанта, выехал в сопровождении Санчо из ворот замка, направляя свой путь в сторону Сарагосы.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.